Вопросоответы: Теоэстетика / Олег Давыдов

К каким результатам может привести «возрождение» того или иного богословия? В чем опасность спутать богословскую эстетику с эстетическим богословием? И почему Олег Давыдов может оставаться «спокойным, и посвящать себя своему призванию, созерцанию бытия в красоте без всякой иной цели и без утилитарных помыслов»? Читаем в нашем новом опроснике по богословской эстетике.


Почему красота наряду с истиной, благом, единым всегда мыслилась философами как трансценденталия? Разве красота не «у каждого своя»?

Мы и мир вокруг нас сотворены Богом из ничего, у нас нет ничего своего. Бытие получено в дар. Красота — не наша собственность, наша реакция на явление красоты вторична и зависима, что не означает того, что эстетический опыт не имеет субъективного аспекта. Я бы сказал, что мы не можем четко провести границу между субъективным и объективным, и то и другое неизмеримо более подвижно и многозначно, чем мы можем предполагать. Но красота позволяет нам переходить от одного своего проявления к другому, от феноменологии эстетического события к трансцендентальному охвату всей реальности.

Именно поэтому мы можем говорить о красоте этого цветка и о красоте как имени бытия, аналогически соотносить свойства конечного и бесконечного без того, чтобы впадать в тавтологию или эквивокацию. О трансценденталиях я написал много страниц, это большая тема, но довольно специфическая, для не специалиста в средневековой философии темная. Технически тема трансценденталий далеко не универсальна, она возникла и существовала в конкретном контексте, вне которого непонятна. В этом смысле любая попытка вычленить метафизику из теологии, создает абстрактный конструкт, не существовавший исторически и нежизнеспособный. За редким исключением, современные исследователи не претендуют на нечто большее, чем простое описание прошлого, без того, чтобы видеть в нем форму актуальной мысли. Для философии нет высшего счастья и пути обретения свободы от собственных противоречий, чем быть добровольной служанкой теологии. Есть еще и социологическая ситуация, состоящая в том, что многие коллеги не могут даже начать предметно обсуждать написанное мной на тему трансценденталий как и на другие темы, но это показатель катастрофического уровня локальной интеллектуальной культуры.

В чем причины, на ваш взгляд, исхода красоты на периферию философской и богословской мысли в эпоху модерна?

Никакого исхода не было, этот исторический стереотип удобен, но далек от реальности. Если мы в него поверим, то возникнет соблазн «возрождать» нечто, что за редким исключением приводит к унылым результатам, если не к пародийным. Картина, как обычно, более сложна, чем ее рисует идеология. В Модерне были известные изменения в социальном воображении и некоторых маргинальных интеллектуальных направлениях, представляющих сегодня разве что исторический интерес. Но в целом, такие вещи как барокко, романтизм или импрессионизм достигли огромного успеха на пути эстетического воспевания красоты. Если же мы расширим свой взгляд географически и перестанем быть европоцентристами, то проблема станет еще более надуманной.

Что имеется в виду под «возвращением Красоты», о котором говорил Х. У. фон Бальтазар?

В разговоре о Бальтазаре нужно быть очень осторожным по двум причинам. Его мысль неотделима от его личности, крайне противоречивой, ренессансной, развитой эстетически и чуткой к малейшим движениям духа. Поэтому, при всей его колоссальной значимости, не возникло и не может возникнуть школы «бальтазарианства». Вы либо повторяете за ним, и тогда ваш продукт вторичен, в лучшем случае вы уподобляетесь исполнителю чужой партитуры. Либо, следуя духу, а не букве, вы делаете нечто аналогичное, но отличающееся, но тогда вы должны демонстрировать сходный уровень эстетически притязаний, что встречается раз в несколько десятилетий, а обретает форму еще реже. Во-вторых, невероятно легко превратить «богословскую эстетику» в «эстетическое богословие», прекраснодушную говорливость и салонное интересничанье, в буржуазную зачарованность искусством и терапевтическое участие в общении, намеренно или по неспособности ускользнув от жесткого богословского требования. Есть очень простой способ понять с чем вы имеете дело – с поверхностной самоуспокоительной болтовней или с серьезной, неразбавленной мыслью. Последняя всегда заявляет свои максимальные притязания, ибо прежде, чем нечто строить, требуется сокрушить бастионы, противостоящие и сопротивляющиеся, а это требует полного напряжения и максимально далеко от сентиментальной мути, заполонившей эфир в связи с красотой.

Почему на ваш взгляд для католических мыслителей «богословия возвращения к истокам» был недостаточным «антропологический поворот» теологии?

Антропологический поворот – это запоздалая реакция христианской мысли на просвещенческий дискурс. Характерно, что и сегодня находятся сторонники такого богословия, которое давно утратило свою привлекательность, хотя я сомневаюсь, что оно могло бы быть интересное кому-то, кроме того, для кого христианская традиция не представляет ценности, а публично признаться в этом ему не хватает смелости или решимости. Все попытки применить к теологии методы социальных или гуманитарных наук, политологии или психологии нелепы по определению. Модерная мифология автономного разума все еще теплится, хотя и не вызывает былого энтузиазма.

«Богословие возвращения к истокам» — радикальная и, на мой взгляд, актуальная парадигма, не подстраивающаяся под текущие тренды, идущая своим путем и неожиданно ставшая авангардом католического богословия прошлого столетия. Догматически ясное богословие, тринитарное и христологическое, создает контекст для подлинного гуманизма, устремленного к теозису и воипостазированию творения в преображенном человеке. По сравнению с этой перспективой любой другой антропологизм или гуманизм выглядят тусклыми пародиями и не заслуживают своего имени. Нельзя не согласиться с Ницше, в том, что секулярный гуманизм не оправдал своих притязаний. Вопрос в том, что можно сказать после крушения кумиров, если вообще что-то можно сказать существенного, чтобы это не отдавало глуповатым пионерским задором?

Я полагаю, что христианская мысль сегодня имеет прекрасные возможности для вступления в критический диалог с самыми захватывающими философскими нарративами, в первую очередь – с «открытием бытия» Хайдеггером. Это необходимо как теологии, которая, наконец, может оставить псевдотеологическую болтовню о политике, социуме или психологии и обрести серьезность в метафизическом стремлении к бытию, к единству веры и разума, к видению мира как дара трансцендентной любви. Так и философии, которая в своих лучших формах обнаруживает как свою квази-теологическую форму, так и очевидную неспособность преодолеть внутренние противоречия без Откровения.

Парадокс в том, что чем больше вы стремитесь быть понятым и услышанным, «современным» и «продвинутым», тем меньше с вами будут считаться, а ваши исторические перспективы весьма туманны. Но следует помнить, что и облачающееся в серьезность «возвращение к истокам» может быть разным. То, что мы по преимуществу имеем на русском языке – это не возвращение к истокам как сокровищнице энергии для творческого и активного развития, а защитная реакция разочарованного и утратившего идентичность сознания, прячущегося от вызовов современности в недоступном и богословски не преображенном прошлом.

Насколько успешно это «возвращение красоты» в богословие сегодня в XXI веке?

Если говорить о русскоязычном богословии наших дней, то тут некуда возвращаться. Повторяющиеся попытки всерьез доказать, что зола еще не остыла, что возвращаться есть куда, вызывают сонливость. Понятие «богословие» становится пустым означающим, которое используют по своему усмотрению. В этих странных условиях я создаю богословие по своим лекалам, но существующая критика в мой адрес звучит голословно, банально и непрофессионально. Есть и техническая сторона проблемы. Тот же самый текст, если бы он был написан на английском языке, то был бы воспринят в задуманном мной контексте и трактовался бы надлежащим образом, но в нашей культуре на сегодняшний день нет ни понимания контекста, ни желания воспринимать богословие на его собственных правах.

Если совсем кратко описать базовые ориентации моего богословствования, то они следующие. Тринитарная онтология, как контекст творения и христологическая форма трансценденталий бытия, красоты, блага и истины – таковы его общие черты, детализирующиеся и развивающиеся применительно к разным взаимосвязанным темам. Это не исследование и не научная работа, ошибочно предъявлять к богословскому трактату чуждые для него требования. Это мое личное свидетельство Откровения тринитарной любви в красоте, истине и благе. Я убежден, что богословие может быть только таким и отсюда же происходит характер его языка – доксологический и аналогический. Этот язык радикально отличается от обыденного или научного языка, стремящегося к однозначности и экономии значения. В богословии невозможна буквальность, она чужда его духу, в нем нет потребности устанавливать отношении четкого соответствия языка и вещей. Откровение приходит к нам самыми непредсказуемыми путями, и мы никогда не должны забывать, что существуем в мире, бесконечно большем чем любые человеческие способности или амбиции.

В чем на ваш взгляд преимущество Теоэстетики для церковной (общинной) жизни? А для образования?

Никаких преимуществ нет, и, слава Богу. Истинность знания оценивается по его полезности, но только высшее знание – вещей божественных самодостаточно и потому без него не существует никакого иного знания. К счастью, постепенно происходит осознание того, что теология – это метадискурс, освобождающий прочие дискурсы от бессмысленности и бесцельности, от рабской подчиненности текущей повестке и интересам. Здесь прямое соответствие теологической истины и красоты, которая бесполезна и в этом величественна. Когда теологию пытаются использовать для чего-то другого, для внешних по отношению к ней целей, она исчезает, оставляя вместо себя малопонятные тексты и смыслы. Поэтому можно быть спокойным, и посвящать себя своему призванию, созерцанию бытия в красоте без всякой иной цели и без утилитарных помыслов.

Честно говоря, я не уверен, что существуют какие-то реальные перспективы для того, чтобы люди, называющие себя христианами вдруг или со временем осознали, что красота – это имя бытия и что их христианский долг защищать то и другое. Умственные и эстетические привычки, культурные мифы и предрассудки сегодня сильны, как и всегда, а возможно, и более, чем обычно. Но эсхатологический горизонт, надежда и вера, как вариации любви освобождают от всех обусловленностей и в этом тайна истории.

Каким образом современное искусство может помочь сегодня богослову в развитии и углублении его опыта?

Я не очень хорошо знаком с современным искусством, но то, что мне известно не выглядит вдохновляющим. По большому счету я не верю в разделение искусства на современное и не современное. Есть искусство хорошее и плохое. Замечу, что это оценка объективная, что бы это ни значило и сколь бы не звучало анахронически. Чаще всего то, что сегодня делается в сфере христианского искусства нельзя назвать хорошим, потому что оно эстетически бедно, стремится к смыслам, а не к красоте формы. Но есть и прекрасные исключения, которые вдохновляют и свидетельствуют с не меньшей силой, чем великие произведения прошлых эпох. Неизмеримо важно для меня лично общение с живописью импрессионистов, слушание барочной музыки, чтение классической японской или любой иной поэзии. Искусство – это выражение абсолютного, возможно, наименее дискредитировавшее себя среди всех его выражений, и несущее тайное послание каждому, кто достаточно чуток для его восприятия.

Христианин – это тот, кто лучше видит и слышит бесконечное там, где другие остаются бесчувственными. В сердцевине искусства лежит свобода и форма, мы воспринимаем совершенные произведения в единстве их неизменности и подвижности. Наша культура слишком увлеклась абстрактной точностью и сделала идол из науки, но при этом она утратила неизмеримо более важное – чувство таинственности, того, что нас окружает нечто большее, чем сумма всех наших знаний и технологий.

Что такое теоэстетика?

Нет абстрактной теоэстетики в вакууме, об этом часто забывают, превращая слово в лозунг или обозначая им все, что угодно. Но есть конкретные богословские тексты, которые образуют это направление современной христианской мысли. Среди них есть и мои, в первую очередь, книга «Откровение Любви». Вместо бессмысленного определения (любое определение бессмысленно) рекомендую читать большие тексты, требующие времени и творческого ответа.

Поделиться:
Станьте автором

Присылайте свои работы — лучшие из них будут опубликованы в журнале.

Предложить материал
Подпишитесь на новости
Читайте нас в социальных сетях

Чтобы быть в курсе новых публикаций и ничего не пропустить

Читайте также:
Наверх