Вопросоответы: Теоэстетика / Алексей Гагинский

Мы начинаем публикацию ответов ученых на тематические опросники, посвященные актуальным вопросам философии и богословия. 

Наша работа весьма широка: мы изучаем и актуализируем как современную теологию и философию, так и открываем сокровища из истории мысли. Мы стараемся соответствовать высоким научным стандартам и привлекаем к нашей работе лучших представителей российского и мирового научного сообщества. Мы пообщались с ведущими специалистами в области богословской эстетики, радикальной ортодоксии, византийской философии и других тем, задав несколько коротких вопросов по существу дела. Получилось несколько десятков коротких интервью с учеными со всего мира. Делимся этими материалами с вами.

Первая тема – богословская эстетика, теоэстетика. Первый гость – чтобы далеко не ходить, директор фонда «Теоэстетика» Алексей Гагинский.


Что такое теоэстетика?

Теоэстетика — это будущее. А если чуть серьезнее, то это большой проект, который в 60-х гг. прошедшего века начал разрабатывать Х.У. фон Бальтазар (1905–1988). Если попытаться выразить данное понятие максимально коротко, то я бы процитировал Э. Гуерьеро: «Красота тесно связана с формой… делающей прекрасное видимым и достойным удивления и любви. В христианстве красота — это Слава Божия, явленная нам в Иисусе Христе». В этих двух предложениях, как мне кажется, сжато представлена основная программа теоэстетики: красота земного мира, осмысляемая христоцентрически, есть многообразие форм, которые являют сияние Славы Божией (согласно Бальтазару, Христос — «чистая красота»). Иначе говоря, всякая красота есть явление божественной Славы.

Очень важно подчеркнуть, что в теоэстетике речь идет не о каком-то поверхностном и эстетствующем понимании красоты, которая могла бы как-то оживить высохшее тысячу лет назад богословие. Речь идет именно о богословском осмыслении этого феномена, без которого добро и истина не могут полноценно питать культуру. Благодаря этому теоэстетика реабилитирует метафизику, раскрывая трансцендентальные свойства бытия: «Бытие является, происходит его эпифания: в ней бытие прекрасно и дает нам счастье. Являясь, оно отдает себя, дарит себя нам: оно благо. И, отдавая себя, оно вы-сказывает себя, раскрывает себя: оно истинно (само по себе и в другом, которому открывается)» (Бальтазар). Наконец, еще один элемент теоэстетики, который мне хотелось бы подчеркнуть, связан с ее глубокой укорененностью в патристической мысли, что делает этот проект одним из самых перспективных для христианства XXI в.

Здесь важно отметить еще одну важную черту теоэстетики — она обретает полноту только в единстве с теологикой и теодраматикой. Поясню коротко.

Дело в том, что метафизическим основанием проекта Бальтазара является средневековое учение о трансценденталиях, согласно которому бытие, единое, благо, истина и красота — обратимые понятия. Я сейчас не буду вдаваться в подробности, однако важно прояснить основной посыл: без красоты добро теряет свою притягательную силу, а истина оказывается пустой, так что в результате само бытие обесценивается, становится враждебным человеку. Поэтому в теоэстетике речь идет о красоте в глубинном смысле — красота есть сияние истины и добра. И хотя современному человеку такой подход кажется совершенно непонятным, я думаю, это лишь вопрос времени: если его систематически раскрыть, то он покажет свою созидательную силу и логическую убедительность. При этом не останутся незатронутыми и самые проблемные области, такие как вопрос о зле и теодицее (теодраматика) и логической обоснованности данного учения (теологика).

В чем причины вытеснения красоты на периферию философско-богословской мысли в эпоху модерна?

Основная причина заключается в том, что Макс Вебер назвал Entzauberung der Welt — расколдовывание мира, из-за чего последний стал восприниматься как нечто чуждое и враждебное человеку. В результате космос лишается таинственности и в отдельных случаях даже эстетической привлекательности. Как сказал Гегель о звездном небе: «Эта световая сыпь так же мало достойна удивления, как сыпь на теле человека или как многочисленный рой мух». Короче говоря, как сказал поэт: «Там, где эллину сияла красота, мне из черных дыр зияла срамота». Вместе с тем происходит поворот в понимании эстетики — Кант и Гегель смещают акцент с красоты природы на красоту произведений искусства. Интересно, что эти процессы совпадают с масштабными изменениями в философии, когда происходит «коперниканский переворот» и на смену картине мира, укорененной в онтологии, приходит антропоцентрическая система координат, то есть красота теперь связывается не с внешней реальностью, а с субъективным восприятием.

Еще один важный момент связан с тем, как воспринимается красота в богословии. Так, если для автора Ареопагитского корпуса (V в.) красота есть имя Божие, ибо Бог наделяет все сущее свойственной ему красотой, что опять-таки связано с космическим измерением эстетики, то в Новое время ей словно не остается места в богословии. Эстетика теряет какую-либо значимость для этой сферы, из-за чего происходит глубокий дисбаланс, который приводит к доминированию аскетизма, платонизма, идеализма и, так сказать, пиетизма. Богословие уходит в себя, замыкается в себе, перестает видеть, что «невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы» (Рим. 1, 20). Короче говоря, теряется метафизическое измерение прекрасного, после чего оно заменяется возвышенным, интересным и чем угодно другим, что в конечном счете — «прикольно», но не более того. Богословы бросили мир, пришли безбожники и стали всем мстить.

Почему красота — наряду с истиной, благом, единым — может мыслиться как трансценденталия? Разве красота не «у каждого своя»? И насколько сегодня актуальна теория трансценденталий?

Красота может мыслиться как нечто большее, чем «у каждого своя», лишь в том случае, если мы возвращаем ей метафизическую глубину. Красота как трансценденталия — это богословская характеристика сотворенного мира. Согласно греческому прочтению книги Бытия: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот — весьма прекрасно (καλὰ λίαν)» (в первых главах Септуагинты טֹוב устойчиво передается с помощью καλόν). Эта характеристика тварного сущего, данная ему Богом после сотворения, не утрачена полностью после грехопадения и является важной для истолкования бытия, поскольку она дается извне, sub specie aeternitatis.

Кроме того, трансценденталия благо в средневековой мысли, судя по всему, включала в себя элемент прекрасного, ибо красота есть благо, а потому она могла просто предполагаться и не артикулироваться специально. Поэтому то, что красота «у каждого своя» отнюдь не отменяет того, что она не исчерпывается этим: воздух, который мы вдыхаем, тоже у каждого свой, но от этого он не становится менее всеобъемлющим.

Что же касается актуальности теории трансценденталий, то я бы сказал, что нет ничего более насущного для современной метафизики, чем возвращение этой почтенной концепции в философско-богословскую мысль. После того, как ее стали забывать и разрушать в Новое время, финальную точку в этом долгом процессе поставил Ф. Ницше, возвестив антагонизм истины, добра и красоты. Антагонизм полностью ложный, однако именно такое чувство реальности характеризует наше время. Поэтому трудно представить более важную задачу для богословия, чем возвращение к реальности, что невозможно без эстетики в смысле αἴσθησις.

Что имеется в виду под «возвращением Красоты», о котором говорил Х. У. фон Бальтазар?

Очень простая вещь: «В действительности красота есть не что иное, как непосредственное выступание безосновности основания из всего основанного» (Ханс передает привет Мартину). Ну а если опять ответить чуть серьезнее, то нужно сказать, что возвращение красоты — это возвращение нашей способности восприятия — от обезбоженного мира к миру как космосу (от греч. устроение, украшение), который свидетельствует о Боге. Это тихая радость и ликование сердца, которые приносит встреча с подлинным свидетельством. Быть может, современный кризис христианства связан в том числе с тем, — или может единственно (sic!) с тем, — что богословие утратило эстетическое измерение, то есть разучилось видеть мир как славу Божию. Короче говоря, возвращение красоты — это масштабная культурологическая рекапитуляция (Ириней Лионский).

­Почему для католических мыслителей «богословия возвращения к истокам» было недостаточным «антропологического поворота» теологии?

Х. Бальтазар критиковал К. Ранера за то, что его концепция трансцендентальной антропологии есть по существу ὕβρις, в ней мы найдем лишь возвращение к человеку, но еще не к миру и реальности. Но недостаточно повернуться к человеку, нужно еще повернуться и к космосу. Процесс забвения красоты проходил в два этапа: за отказом от мира последовал отказ и от человека, то есть на смену антропоцентризму Нового времени приходит ситуация постмодерна — полной дезориентированности и отсутствия какого-либо центра. Поэтому и возвращение — рекапитуляция — должно происходить не на половину, оно должно доходить самого начала, иначе оно остается недостаточно фундированным: необходимо восстановить достоинство человека, но также нужно еще и восстановить достоинство космоса (здесь я еще мог бы рассказать интересную историю про «Первое послание к Коринфянам» св. Климента Римского, но, боюсь, для этого потребуется слишком много времени, поэтому просто посоветую перечитать это важное и очень простое сочинение). А это можно осуществить на пути возвращения к святоотеческому мировидению, однако очищенному от всякой шелухи, наслоившейся за долгие века. Я согласен с А. Филоненко в том, что «возвращение к истокам» по сути есть «католическая неопатристика» — и в этом пути западного и восточного христианства в XX в. весьма схожи. Христианство не может жить деконструкцией, оно слишком созидательно, чтобы довольствоваться такой малостью.

Насколько успешно это «возвращение красоты» в богословие в 21 веке и какие есть перспективы у этого направления?

Конечно, поскольку XXI в. не так давно начался, еще пока рано говорить о каком-либо успехе. Однако уже сейчас можно с уверенностью утверждать, что проект теоэстетики приносит добрые плоды — на разных языках появляются книги, в которых развивается это направление, художники, иконописцы, поэты, священники, философы, богословы проявляют интерес к возвращению в реальность… Наконец, в 2020 г. в России появился фонд «Теоэстетика» — событие чрезвычайно важное и многообещающее! (Без ложной скромности…) Поэтому достаточно легко говорить о перспективах: Бальтазар сумел заложить в этот проект такой большой потенциал, что работы хватит надолго, причем она будет весьма разнообразной — от иконографии до философии, от книгоиздательства до кинопроизводства. Это действительно огромный проект с мощным культурологическим потенциалом, способный принести много блага.

Что теоэстетика может дать церковной (общинной) жизни? А для образования?

Теоэстетика может подвести основания под такого рода деятельность. Теоэстетика является как бы теоретическим основанием апостольского призыва: «мы призваны в общение». Здесь очень важно осветить этот момент: теоэстетика не замкнута сама в себе, она обретает полноту лишь в гармонии с теодраматикой и теологикой. И здесь мне опять хочется вспомнить А. Филоненко, который разрабатывает проект теоэстетики, рассмотренной через богословие общения, или евхаристическую антропологию. Значение этого начинания трудно переоценить: на фоне отсутствия какой-либо общности среди христиан, среди прихожан одного храма, этот проект способен дать новую жизнь тому, что раньше называлось общиной, и что было окончательно утрачено в советское время. Поэтому такое богословие — это то, что может дать надежду на будущее христианскому миру.

Ровно то же относится и к образованию. Скажу лишь одну вещь: для того чтобы понять Бальтазара, нужно быть очень образованным человеком. Теоэстетика имеет в себе мощный потенциал для повышения ценности образования.

Каким образом современное искусство может помочь сегодня богослову в развитии и углублении его опыта?

Я бы сказал, что не только искусство может помочь богослову, но и богослов искусству. Поясню. Современное искусство может помочь богослову уже хотя бы тем, что оно ищет новые формы переживания прекрасного (если это настоящее искусство), каковое может вести человека к горнему. Достаточно вспомнить поразительный эффект, который произвела на Булгакова «Мадонна» Рафаэля. Конечно, это не современное искусство, но сама эта ситуация говорит о том, какой потрясающий эффект искусство может производить на современного человека. Кроме того, если рассмотреть «Теоэстетику» Бальтазара, то можно увидеть, что он анализирует творчество писателей и поэтов — и в каждом из них он находит специфическое переживание прекрасного, которое — подобно мистическому опыту — трудно эксплицировать, но все же можно изучить и увидеть некое единство за многообразием форм. Поэтому и Современное искусство — это некая мистерия, которая может вести к Богу. Ценить и понимать этот опыт, конечно, может только достаточно образованный человек, что возвращает нас к предыдущему вопросу. Но вместе с тем я бы сказал, что и богословие может быть полезным для современного искусства, ибо именно там оно обретает подлинность и глубину. Богословие и искусство стремятся к одной цели — к подлинному, к реальности, и именно в этой точке их пути пересекаются.

Поделиться:
Станьте автором

Присылайте свои работы — лучшие из них будут опубликованы в журнале.

Предложить материал
Подпишитесь на новости
Читайте нас в социальных сетях

Чтобы быть в курсе новых публикаций и ничего не пропустить

Читайте также:
Наверх