Вопросоответы: Радикальная ортодоксия / Олег Давыдов

Почему экспериментальные теологии похожи на игру в бисер? Что такое «альтернативный Модерн»? Действительно ли радикальная ортодоксия способна переосмыслить совместную жизнь людей в обществе?
В нашем новом опроснике, посвященном радикальной ортодоксии Олег Давыдов отвечает эти и другие вопросы.


Что такое проект Радикальная ортодоксия? (Кратко)

В этом словосочетании одно слово перечеркивает другое, но само словосочетание почти всегда истолковывают неверно, в духе «назад к Отцам» против секулярности. Если бы это было так, то «радикальная ортодоксия» была бы таким же ностальгическим реконструкторством и бесплодным явлением в богословии как неопатристический синтез. Но смысл радикальности в том, что Отцы прочитываются как те, кто находится в теснейшем диалоге с современной философской мыслью, с онтологией и метафизикой, с деконструкцией и герменевтикой и т.д. В этом отношении границы движения не являются четкими, к нему можно отнести многих мыслителей и авторов, разделяющих подход представителей «радикальной ортодоксии» к осмыслению современности и ее недугов с точки зрения альтернативы, связанной с развитием классических теологических нарративов.

«Радикальная ортодоксия» — хороший пример правой мысли с левым методом. Перспективен ли такой синтез? Что он может дать правым?

Я считаю некорректным применение политических категорий к оценке теологической программы. Например, у Милбанка есть ясное понимание того, что политический спектр наших дней, как и само понимание политического эпохи Модерна имеют конкретные теологические и метафизические истоки, требующие прояснения и критики. Это и номиналистический волюнтаризм, рассматривающий Бога как Суверена и пост-аристотелевская натурфилософия, рассматривающая людей как независимых друг от друга индивидуумов, и маккиавелизм и многое другое. Я уверен, что радикальная ортодоксия обладает значительным потенциалом для того, чтобы стать идейной платформой не столько для успешной политической конкуренции в рамках сложившейся системы, сколько для изменения самого способа мыслить совместную жизнь людей в обществе.

Что вы понимаете под возвращением метафизики в современную философию и теологию?

Возвращение метафизики – это объективный и благотворный процесс возвращения теологии к собственному, давно забытому языку, освобождения от необходимости соответствовать модерным критериям научности и рассудочной верифицируемости. Бытие как тема теологии, как причина и результат ее величия, как то, что возвышает философию и освобождает ее от внутренней безысходной диалектики, – то, что сегодня актуально и важно как никогда. С бытием неразрывно связана весомость и необходимость прочих имен реальности – истины, блага и красоты, без которых всякая мысль и всякая культура превращаются в пародию на самих себя. Следует упомянуть и об аналогии бытия как языке и содержании наиболее полной и плодотворной теологической метафизики. В этом направлении открываются большие перспективы.

Насколько силен сегодня кантианский агностицизм в отношении метафизики, не является ли он призраком ушедшего, но все еще бросающего длинную тень модерна?

Он давно не является актуальной философской позицией, хотя еще сохранились редкие академические заповедники кантианства, интересные в том же смысле, как и этнографические музеи. Тот же Гегель несравнимо глубже и содержательней во всех отношениях, в том числе и в теологическом. Есть значительная ирония в том, что столь странная и безжизненная философия как кантианская некогда была столь влиятельной. Хотя в то же время и буквально в том же городе жил такой невероятный гений как Гаман – «северный маг», один из величайших умов человеческой истории. Сегодня, когда мы просвещены относительно Просвещения, его сладких речей и горьких плодов, мы можем и должны говорить об «альтернативном Модерне», гамановском, а не кантианском. «Просвещение» было не всемирно историческим явлением, не великим шагом на пути прогресса всего человечества, а относительно коротким локальным эпизодом интеллектуальной истории западной окраины Евразийского континента.

Какие подходы вы считаете актуальными для выражения единства красоты, блага и истины?

Богословская эстетика, исходящая из дифференцированного единства спекулятивного богословия, философии бытия и эстетической феноменологии реальности. Помимо спекулятивных дискурсов следует сказать и об искусстве, хотя в современной культуре его границы настолько размыты, что каждый раз требуется уточнение, о чем именно и в каком смысле идет речь. Возможно, в современной культуре, утомленной шумом и многообразием, более доходчиво буду звучать и выглядеть лаконичные формы, такие, как у Арво Пярта. Но такое видение не отменяет и даже предполагает наличие глубоких и пространных богословских текстов в духе Бальтазара, которые были и остаются неисчерпаемым истоком вдохновения мысли и творчества. Единство может проявляться и реализовываться самыми необычными и неожиданными путями, порой парадоксальными и скандальными, далеко отстоящими от того, что принято за норму в той или иной культуре или сообществе.

Какие примеры неопатристического синтеза в современной теологии можно найти помимо одноименной концепции прот. Г. Флоровского и идей РО об аутентичности патристического христианства?

С некоторых пор обращение к полноте христианского наследия является маркером качества теологии. Подчеркну – именно к полноте, как это делали в XX веке представители католического «нового богословия», для которых Восточные и Западные Отцы составляли единую сокровищницу. Я абсолютно не интересуюсь многочисленными экспериментальными теологиями, попытками изобрести новый язык или отказаться от пресловутых античных философских категорий в языке богословия. Это все не только вторично и сомнительно с точки зрения основательности, но и, мягко говоря, больше похоже на игру в бисер, чем на то, что явлено в великих богословских трудах прошлого и настоящего. Но также существует проблема социологического характера, когда за богословие выдается патристика. Это не проблема богословия или патристики – и то и другое необходимо и дополняет одно другое, но есть определенные и хорошо известные формы борьбы за идентичность, переносящие на область культуры и богословия свои оборонительные или атакующие методы. Никто не наносит большего урона наследию Отцов, их духу, чем их нынешние незадачливые и угрюмые защитники.

Какой должна быть теология в XXI веке?

Трудно говорить в терминах долженствования в отношении столь разнообразного и противоречивого предмета как теология. Но все же, у меня есть собственный взгляд на этот вопрос и я считаю, что одни богословские взгляды лучше и истинней, чем другие. Основанием этого является оценка их способности созерцать и выражать тринитарную тайну божественного бытия, аналогически выраженную в творении. Естественно, этот язык требует конкретной метафизики аналогии бытия и многих важных последствий, происходящих из этого. Но следует понимать и структуру нынешнего теологического ландшафта, чрезвычайно противоречивого и многообразного, в целом враждебно-равнодушного к тому, о чем говорю я и другие сторонники обозначенного подхода. Сейчас на повестке известные деконструкторские и политизированные темы, соответствующие духу времени и настроению преходящего момента. Но даже поверхностное обращение к истории христианской мысли подтверждает наблюдение о том, что каждые шумные дебаты скоро сходят на нет и остаются лишь чернильными следами на пыльных страницах забытых фолиантов.

Поделиться:
Станьте автором

Присылайте свои работы — лучшие из них будут опубликованы в журнале.

Предложить материал
Подпишитесь на новости
Читайте нас в социальных сетях

Чтобы быть в курсе новых публикаций и ничего не пропустить

Читайте также:
Наверх