Новогодняя метафизика

Стоит ли праздновать Новый Год, если «ничто не ново под луной»? Почему теоэстетика контркультурна (как битники, только лучше)? Чему Ганс Урс фон Бальтазар научился у Сергея Булгакова? Новогодняя метафизика и разбор заблуждений, которые вы наверняка слышали о теоэстетике — в праздничном разговоре с философом и богословом Олегом Давыдовым.

— Здравствуйте, Олег! Начнем с главного: что принес нам 2020-й?

— 2020 был действительно необычным: он всех заставил задуматься, приостановив процессы, которые, казалось бы, невозможно приостановить. Некоторые люди стали говорить, что это чуть ли не Апокалипсис, и мир изменится навсегда, но я думаю, что эта ситуация приоткрыла некоторые механизмы, которые лежат в основе нашего общества: например, в связи с эпидемией произошла быстрая цифровизация образования, которую и так предрекали.

— А лично для вас? Было ли что-то… прекрасное?

— У меня родился сын, ему уже восемь месяцев! Это важно, потому что дети учат своих родителей смотреть на мир. Каждый человек — тайна, а ребенок обладает способностью поэтически видеть мир. Теоэстетика — об этом же, о контакте с изначальной реальностью, которую взрослые утрачивают под влиянием на них власти, борьбы за влияние и прочего. Зоркость взгляда замутняется, и потому-то Писание говорит: “Будьте как дети” (Мф. 18:3). Каждый раз нужно учиться видеть мир заново.

 Если мы утверждаем, что детство — период максимального контакта с реальностью, что из собственного детства вы можете вспомнить наиболее ярко?

— У каждого есть детские воспоминания, и здесь можно говорить не столько о запомнившихся явлениях, сколько о самом “детстве”, потому что память — довольно странная избирательная вещь — сохраняет хаотичные образы, которые со временем могут изменяться, наслаиваясь друг на друга. “Детство” же — это онтологическое переживание, состояние человека не только в первые годы жизни. “Детский” взгляд — это не только взгляд маленького ребенка, а способность зрелого человека всматриваться в реальность, начало мысли, философии. Аристотель говорил, что философия начинается с удивления, а удивление — это эстетическая реакция на прерывание обычного хода вещей. Что-то есть, и это удивительно.

— “Реальное” состояние детства в большинстве случаев предполагает наличие родителей. Тогда я могу предположить, что “онтологически” детство — это состояние Сыновства, Богосыновства. Как рассказать об этом сильному-независимому секулярному человеку, который стремится манифестировать свою автономию?

— Здесь мы не найдем общего ответа, но моя позиция заключается в том, что идея автономного индивидуума себя не оправдала — это философский концепт, смысл которого в том, что существует наблюдатель, исключенный из порядка вещей; он якобы довлеет над реальностью. Чарльз Тейлор называет такого субъекта “невовлеченное Я”. Идею Сыновства можно расширить: человек не существует сам по себе, он причастен к чему-то большему, чем он, к бытию, реальности, Богу. Если человек смотрит дальше, чем предлагают ему смотреть стереотипы массовой культуры, он не будет пребывать в иллюзии, что “самодостаточность” — последнее слово современной науки. Это поп-психология.

— Антропологи говорят, что Новый год — ритуальное время обновления. А что такое Новый год для теоэстета?

— Я думаю, что Новый год можно воспринимать по-разному. Чаще всего это просто некая точка на карте времени или зарубка на календаре, которая ничего не обозначает, указание на самое себя. Пожилой человек, например, знает, что на самом деле все будет по-прежнему. Я такого скепсиса не разделяю: Новый год — хорошее время для общения, когда можно хотя бы немного оставить в стороне повседневные заботы и уделить время близким, друзьям. Это очень важно и хорошо.

Ганс Урс фон Бальтазар в Диснейленде

— Теоэстетика может помочь не только с восприятием красоты, но и с общением с ближними? Войдет ли она в парадигму философии Другого (Бубер, Левинас и тд)?

— Она прекрасно войдет, но перед этим все разрушит. Теоэстетику часто представляют какой-то прекраснодушной болтовней “о красивеньком” — мол, нравится людям картинки смотреть и музыку слушать, начитались они странных книг и теперь рассуждают. Но в действительности теоэстетика — дерзкая вещь, если мы возьмем работы, например, Бальтазара, то увидим, что он долго обдумывал свою трилогию и “расчищал” место для нее (например, у него была книга “Сокрушение бастионов”). Его задача была не в том, чтобы всего лишь говорить что-то, а в том, чтобы преобразовывать культуру, которая находилась и находится в неудовлетворительном состоянии, в упадке. Он говорил о том, что культура ушла от созерцания реальности, она стала слишком замкнутой, интеллектуалистичной, она превратилась в ни к чему не обязывающую игру в бисер. А богословие требует от человека полной самоотдачи и перемены ума, перемены взгляда. Это и есть теоэстетика: шаг навстречу бесконечному. На это нужна отвага. Что происходит в современной культуре? Люди десятилетиями обсуждают что-то, проводят семинары, производят смыслы, но это все только уводит от реальности. В этом смысле теоэстетика контркультурна. Но это не бунт ради бунта, не деконструкция всего, а созидательная деятельность— в византийскую эпоху каппадокийцы и другие Отцы Церкви обращались к языческой интеллектуальной культуре, но не отвергали ее, а преобразовывали изнутри. Они занимались творчеством, видя во всем следы истины. Но истина — это не интеллектуальный концепт, а причастность к Богу. У современной культуры на истину аллергия. Я уверен, что богослов не может не свидетельствовать об истине. Если он принимает правила игры и отказывается от своего призвания — то это социальный мыслитель, публицист, эксперт, кто угодно…но не богослов. Богослов — не собственник истины, мол, я от себя говорю, вот такая-то у меня истина. Истина говорит через него Другому, он служит истине и не может не служить ей. Теоэстетика — и есть богословие. То есть не так, что в одной стороне богословие, а где-то рядом — вторичная прибавка к нему в виде теоэстетики. Опыт встречи с истиной эстетичен, и он таков у всех людей, такова их природа.

— Я несколько раз слышала, что теоэстетика — это учение, возникшее в XX веке, что, конечно же, неправда. Может быть, расскажете, как теоэстетика связана со святоотеческой традицией?

— Невозможно найти хотя бы одного Отца Церкви первого ряда, который не говорил бы о Боге как о Красоте: Псевдо-Дионисий Ареопагит, все каппадокийцы, Максим Исповедник. И латинские, и греческие Отцы говорили об этом много и разнообразно. В XX веке возникла масштабная фигура Ганса Урса фон Бальтазара, и его богословская интуиция подсказала ему, что современное христианство становится во многом неэстетическим. Поэтому теоэстетика — не изобретение, ну разве что само слово предложил Бальтазар, ее корни уходят далеко вглубь истории. Утрачивая ориентацию к трансцендентному, культура стала замыкаться, а христианство не существует в вакууме. Бальтазар увидел, что величайшие произведения художественной культуры, которые на первый взгляд не связаны с христианством, несут в себе мощный богословский заряд. Вот, например, полотно Ван Гога “Подсолнухи” — это просто ваза и цветы, все? Нет! В этих подсолнухах — великая проповедь Славы Божией, в них присутствует Красота. Вступая в контакт с этой работой, мы прикасаемся к реальности. Точно так же на нас воздействует великая музыка и великая поэзия. Теоэстетику нельзя свести ни к “церковному”, ни к “светскому” — Красота пересекает все границы.

Винсент ван Гог, «Подсолнухи»

— Получается так, что “теоэстетичным” может быть поэт или художник, необязательно философ и богослов?

— Да, но в первую очередь теоэстетика —богословие, но выражающееся в разной форме. Всегда есть опасность растворения: один человек может сказать о произведении искусства “Это мне нравится”, а другой — “А мне нет”. Поэтому нужно видеть меру, мы не можем бесконечно расширять теоэстетику, говоря “Это – про все”. Это — не про все. Конечно, мы не глухи и не слепы по отношению к произведениям нехристианских авторов, но наш подход — христианский, мы пытаемся смотреть на мир через событие Воплощения Христа, оно есть единственный эталон теоэстетики.

— Вероятно, в России Бальтазар не приобрел широкого читателя из-за своего католического вероисповедания?

— Конечно. Это своего рода фильтр. Бальтазар — католик, Харт — православный, Милбанк — англиканин… Мы смотрим фильмы Акиры Куросавы, он не христианин. Но мы восхищаемся им. Он показывает нам красоту. Католик Бальтазар, кстати, великолепно и оригинально развивал идею о.Сергия Булгакова о кенозисе, сделал ее одной из главных в своей великой богословской трилогии. А что обычно происходит у нас? Проводится конференция, составляется очередной сборник… “Булгаков говорил то-то и то-то, ну и хорошо”. Но этого недостаточно, это вторично и не доходит до сути! Ну и побаиваются Бальтазара читать: пятнадцать томов сложнейшей трилогии. Но у него есть и более доступные работы — “Достойна Веры лишь Любовь”, “Пасхальная тайна”, “Верую. Кто такой христианин?” и другие…

— И напоследок: можно ли сказать, что в теоэстетике философия снова становится служанкой богословия?

— Если мы скажем “Да”, то философы обидятся…Это сложный вопрос, но можно сказать следующее: теология и философия неразрывны. Теология без философии, без страсти к познанию бытия, охвату всей реальности становится мифологией и терапией фрустрированного человека. Философия без теологии выдыхается и превращается в ту самую игру в бисер — где ни тайны, ни творчества. Нужно понимать, что имел в виду Аквинат, говоря, что философия — служанка теологии. Вот, например, геометрия и астрономия. Мы можем сказать, что геометрия — служанка астрономии, потому что из первой науки не выводятся истины второй, а вот вторая пользуется истинами первой. Так же можно описать и отношения философии и теологии — и мы не “принижаем” философию, а, наоборот, прославляем ее.

Поделиться:
Станьте автором

Присылайте свои работы — лучшие из них будут опубликованы в журнале.

Предложить материал
Подпишитесь на новости
Читайте нас в социальных сетях

Чтобы быть в курсе новых публикаций и ничего не пропустить

Читайте также:
Наверх