Лестница Боэция: путь от значения к присутствию и обратно

«Утешение Философией» Боэция – полижанровая книга, соединяющая в себе философский трактат, автобиографию, сатуру, увещевание и признаки других жанров. Зачастую исследователи анализируют это произведение выделяя либо его философское содержание, либо художественную форму. В своей статье, Константин Бандуровский (автор курса «Красота средневековья») предпринимает попытку рассматривать различные слои произведения, в которых как выражается некое значение, так и производится присутствие, в их принципиальном единстве. Он показывает как определенные ситуации, психические и телесные состояния, хронотопы, используются как философские доводы.


Я бы хотела, чтобы ты ответил вот еще на что: помнишь ли ты о том, что ты — человек?
— Как же,— ответствую,— мне этого не помнить
?
— Можешь ли ты определить, что есть человек?
— Так ты спрашиваешь, знаю ли я, что представляю собой разумное смертное существо. Знаю и признаю, что я именно таков.

— Тогда она сказала: Не знаешь ли ты еще чего-нибудь относительно своей сущности?
— Нет, больше ничего.
— Теперь мне понятна другая, или, точнее сказать, главная причина твоей болезни. Ты забыл, что есть сам.

Боэций. Утешение Философией

В трудах многих средневековых философов часто можно встретить различные слои текста. Для начала выделим два типа. К первому относится прежде всего формально-логический, дискурсивный слой: выдвижение гипотез, обсуждение аргументов и контраргументов, вывод (также сюда можно отнести и методологический слой, на котором происходит обсуждение правил рассуждения, например, какое определение приемлемо, не нарушаются ли в данном рассуждении правила вывода из посылок и т.д.). Это то, что можно было бы соотнести с «культурой значения» Гумбрехта. Именно этот слой как правило выделяется в качестве существенного, значимого, в то время как остальные рассматриваются как нечто второстепенное, чем можно пренебречь при изложении идей того или иного средневекового мыслителя, вынести в примечания или в статью, в которой описывается биография автора или особенности его стиля.

Однако в тексте существует и множество других слоев, которые я условно назову «внелогическими». Не претендуя на исчерпывающее перечисление, приведу ряд примеров: нарративный (жанр, персонажи, позиция автора, хронотоп), терапевтический (анамнез, протокол лечения), экзистенциальный (описание тюремного заключения, близости смерти, отчаяния), перформативный (переключение от смысла аргумента к фактичности его выражения), эмпирический или житейский (когда жизненные ситуации, возникающие в ходе беседы, также становятся кейсами для анализа, проверкой рассуждения на эмпирическом материале, источником гипотез, проясняющих метафор, комическим контрапунктом, снижением) и т.д. Именно здесь мы встречаем то, что можно назвать словом «присутствие»: мы сталкиваемся с эмоциями, настроенностью, телесностью, предметностью, конкретной ситуацией, в которой находится герой, вовлечением читателя, причем не только на рациональном уровне, а во всей его психофизической конкретности.

При этом эти слои вовсе не противостоят друг другу. Напротив, он являются элементами целостного рассуждения. Для достижения целей, которые ставят перед собой средневековые мыслители, таких как доказательство бытия Бога, бессмертия души или свободы воли, ни формальная аристотелевская логика, ни «новая логика» оказываются недостаточными. И в таком случае автор легко включает в рассуждение внелогические элементы, которые позволяют вести рассуждение далее. Значение и присутствие дополняют друг друга. Боэций создает образ Философии, прекрасной женщины, у которой на платье оказывается лестница. Это не вышивка или аппликация, не аллегория или символ, значение которых нам нужно растолковать, это реальная лестница, которая присутствует на платье, по которой нам нужно забраться.  По краям лестницы видны буквы θ и π, теория и практика. Но это теория и практика не совсем в том смысле, который привычен нам. Практическое мышление в средневековой философии рассматривалось как размышление, которое мы включаем, когда присутствуем в конкретной ситуации, конкретных условиях. И эта лестница соединяет два экстремума, значение и присутствие.

Эта особенность присуща далеко не только средневековой философии, но именно здесь она выражена наиболее ярко1О том, как это проявляется в «Кассициакских диалогах» Августина см.: Бандуровский К.В. Августин в лабиринте // Портал syg.ma).. Соединение значения и присутствия легко можно найти и в античной философии. Например, Платон в «Федоне»2Платон. Федон / Пер. с древнегреч. С. П. Маркиша // Платон. Соч. в 4-х т. Т.2 М.: Мысль, 1992. С. 7-80. Также доказательства бессмертия души Платон приводит в «Федре» и «Тимее» (Платон. Федр / Пер. с древнегреч. А. Н. Егунова // Платон. Соч. в 4-х т. Т.2, М.: Мысль, 1992. С. 135-191; Платон. Тимей / Пер. с древнегреч. С. С. Аверинцева // Платон. Соч. в 4-х т. Т.3, М.: Мысль, 1994. С. 421-500.) разворачивает целую систему доказательств бессмертия души. Если мы формализуем эти доказательства и будем их рассматривать в таком виде, то мы обнаружим множество несостыковок и паралогизмов. Но, главное, даже если некоторые из этих доказательств достаточно убедительны, они доказывают бессмертие души вообще, а не бессмертие индивидуальной души, что, собственно, требовалось доказывать. Тем не менее, в целом читателю текст Платона кажется очень важным и убедительным. Но убедителен он не за сколько за счет последовательности и неопровержимости аргументации, сколько за счет использования жанра диалога, который моделирует наличную коммуникативную ситуацию, к которой подключается и читатель, а так же за счет яркого образа Сократа, находящегося перед лицом смерти3Об этом подробнее см. в: Бандуровский К.В. Бессмертие души в философии Фомы Аквинского. М.: РГГУ, 2011. С. 21-31; также в этой книге анализируется единство логики и интроспекции в неоплатоническом учении о душе (С. 31-38)..

Несколько упрощая, с целью показать сам механизм переключения между слоями, приведу такое доказательство бессмертия души: математические истины вечны; душа является носителем математических истин; носитель должен быть пропорциональным носимому; следовательно, душа вечна. Это доказательство, одно из самых распространенных, выглядит довольно шатким (жалким, как воскликнул бы Августин4«Жалкое доказательство! Ведь ты мог бы вывести заключение, что и человек бессмертен, если бы я согласился с тобой, что этот мир никогда не может быть без человека, а мир этот продолжит свое существование всегда.» Августин. О бессмертии души / Пер. с лат. анонимного переводчика // Августин. Сочинения. Т. 1. С.Пб.: «Алетейя», Киев: УЦИММ-Пресс, 2000. С. 344.) и вызывает множество возражений. Также сложно не заметить, что в нем вообще не идет речь о душе как об индивидуальной субстанции. Математические истины могут храниться более-менее вечно в космической Душе, в душе ангелов, в Боге, в душе народа или человечества, в ноосфере, в суперкомпьютере в конце концов, а мы к ним можем подключаться спорадически.

Но минуточку, переключим внимание с содержания (значения) доказательства, на наше с вами присутствие, на наше общение с текстом, которое происходит здесь и сейчас. Ведь в данный момент именно мы, отдельные личности, читающие этот текст, обсуждаем это доказательство, имеющее форму универсального, и мы непосредственно осознаем, что эти истины присутствуют в нас. Такое обращение к присутствию делает аргументацию более весомой и связывает её с нашей индивидуальной душой.

В этой работе мне хотелось бы обратиться к произведению, в котором философская аргументация оказывается тесно переплетенной со сложной системой художественных образов и с описанием напряженных экзистенциальных ситуаций, в котором значение и присутствие не противостоят друг другу, а напротив, дополняют друг друга и приводят в движение мысль. Это «Утешение Философии» (или Философией) Боэция. Боэция часто изображают на средневековых миниатюрах как персонификацию Логики, наряду с «отцом логики» Аристотелем, однако он обращается к химерическому жанру, который, казалось бы, является полной противоположностью логики – к сатуре; само это слово буквально значит смесь, салат, нарезка из различных ингредиентов. Отмечу, что и в других его произведениях, в том числе в «Теологических сочинениях», которые считаются шедеврами строгой мысли, также присутствуют внелогические слои, хотя и не столь явно.

Часто рассматривают «Утешение» либо глазами филолога, как художественное произведение, либо глазами философа, как этический трактат. Всякий раз мы отодвигаем нечто в сторону, как не очень важное. С точки зрения философа ситуация, в которую попал Боэций, его эмоциональное состояние, переживания – это факты личной биографии автора, о которых уместно сказать несколько слов во Введении. Художественная форма оказывается случайной для идей, которые можно было бы (и лучше было бы) выразить в силлогистической форме. Художественные образы – орнамент для украшения, яркая внешняя упаковка для заманивания читателя, пространство для релаксации, музыкальные паузы, чтобы читатель мог расслабиться после умственного напряжения. Они имеют малое отношение к содержанию аргументации, подобно тому, как к доказательству теоремы Пифагора не имеет непосредственного отношения то, что его ученики-акусматики четыре года молчали или то, что он принес в жертву гекатомбу, доказав теорему. Странно было бы, если бы учитель математики потребовал от нас, чтобы мы молчали четыре года, прежде чем он нам сообщит священное доказательство теоремы Пифагора, а затем, чтобы мы убили сто быков. Но я рискну показать движение мысли Боэция в единстве, представить образы и экзистенциальные переживание, само присутствие Боэция в тексте и его призыв к присутствию читателя как важные элементы рассуждения. Также хотелось бы проанализировать то, как сопрягаются различные слои, как и почему осуществляется переход от одного слоя к другому. Разумеется, в этой работе я смогу лишь обсудить некоторые подходы и примеры, не претендуя на полный анализ текста, который, впрочем, едва ли возможен, поскольку при таком подходе текст оказывается открытым к дальнейшему осмыслению и переживанию.

Напомню вкратце о некоторых моментах биографии Боэция, прежде всего тех, которые имеют отношение к созданию «Утешения».  Боэций родился около 480 года; он происходит из очень знатного римского рода. Его отец Манлий Боэций был консулом, затем префектом города Рима. Он умер, когда Боэцию было довольно-таки немного лет. Боэция взял на воспитание друг семьи Симмах, также очень знатный человек, который славился своей ученостью и занимался интеллектуальный воспитанием Боэция. Затем Боэций породнился с Симмахом, женившись на его дочери Рустициане, родившей ему двух сыновей, ставших впоследствии также консулами. В то время Западная Римская империя распалась на ряд варварских королевств (хотя сама идея Римской империи продолжала жить веками), одним из которых правил король вестготов Теодорих, который стремился восстановить единство Западной Римской империи и во многом ему это удалось. Столицей королевства был город Равенна и Теодорих очень много делал для её украшения, занимался строительством и развитием культуры. В этом королевстве был высокий уровень религиозной терпимости, и военная знать вестготов уживалась с римскими патрициями, которые занимали важные административные и политические посты.  

Сам Боэций занимал очень важное положение в королевстве Теодориха – он был комитом священных щедрот, должность, которая приблизительно соответствует современному министру финансов, а затем стал магистром оффиций, высшим официальным лицом, что-то вроде премьер-министра. Однако между Восточной Римской империей и королевством Теодориха росло некоторое напряжение, обусловленное, в частности, тем, что в Византии усилилось гонение на ариан, а вестготы исповедовали как раз арианство. Теодорих стал подозревать, что византийцы стремятся подкупить римских патрициев, склонить на свою сторону. В результате в 523-м году консула Флавия Альбина Младшего обвинили в измене, а неудачное заступничество за него Боэция закончилось тем, что сам Боэций оказался в тюрьме с таким же обвинением. Именно там он и написал «Утешение», а в промежутке между 524 и 526 он был казнен в Павии (или поблизости), где и находится сейчас его тело в церкви «Золотое небо».

Хотя Боэций много времени уделял своим административным обязанностям и умер в возрасте около 45-и лет, объем сделанного им поражает. Он фактически заложил основание средневекового образования – тривиум и квадривиум, и написал или планировал написать учебники по всем предметам, входящим в эти циклы. Как переводчик и комментатор он планировал перевести и прокомментировать труды Аристотеля (успел только ряд логических сочинений), в процессе перевода выработал философскую лексику, которой мы пользуемся до сих пор: субстанция, персона, интеллектуальный, рациональный, акциденция и т.д. В своих небольших по объему теологических работах он стремился разрешить такие сложные богословские вопросы, как божественное триединство, или природа Христа, используя при этом традиционную логику и вырабатывая новую там, где традиционная оказывалась недостаточной (а также пользуясь и внелогическими приемами).

Самый знаменитый его труд, «Утешение Философии» ­­­­– кентаврическая книга, соединяющая в себе художественное произведение, философский трактат, терапевтическое сочинение и автобиографию. В свою очередь, как художественное произведение «Утешение» также сПризнаки сатуры, которые можно обнаружить в «Утешении»:  смешение жанров (поэзия, проза); смешение видов искусств (музыка, изображение, пантомима); соседство «низкого» и «высокого», злободневного и вечного;  путешествие (в данном случае виртуальное); «пороговые» и экзистенциальные ситуации (тюрьма, близость смерти); перемена участи (премьер-министр — заключённый); «исключительные ситуации для провоцирования и испытания философской идеи»; «наблюдение действия с необычной точки зрения или ракурса»;  «изображение нестандартных морально-психических состояний»; «сцены скандалов, эксцентрического поведения и нарушения общепринятого хода событий». В кавычках формулировки признаков Менипповой сатиры, данные Бахтиным. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: «Советский писатель», 1963. С. 66-69. Отметим также, что изначально сатура вообще была не речевым жанром, а синкретической пантомимой, в которой текст, если он был, не произносился, а пелся. Собственно поэтические части сочинения Боэция скорее песни, чем стихи.[/mfn], поэзию, а порой стремится выйти в сферу музыки, пантомимы или изобразительного искусства. Боэций-автор, находящийся в момент написания книги в тюрьме, изображает в своей книге тюрьму и в ней самого себя, но уже в качестве персонажа (впоследствии будет обнаружена еще и третья тюрьма, внутри Боэция-персонажа). Боэций-автор и Боэций-персонаж нетождественны; автор обладает избытком видения, зазором, который позволяет ему рефлексировать в то время, когда персонаж охвачен такими сильными эмоциями, как отчаяние или обида. К Боэцию является некая женщина, в которой он (как персонаж) постепенно узнает свою кормилицу Философию (Боэцию-автору, да и читателю, это, разумеется, известно с самого начала)5То, что Боэций называет Философию кормилицей, средневековый читатель воспринимал совсем не как пустой штамп, как поступаем мы, привычно называя наш вуз alma mater. Это совершенно телесный жест: Философия обращается к Боэцию: «Ты, кого я вскормила своей грудью, молоком своим» (цитаты из «Утешения» приводятся по: Боэций. Утешение Философией / пер. В. И. Уколовой и M. H. Цейтлина // Боэций. «Утешение Философией» и другие трактаты. М.: Наука, 1990. С. 192; далее в ссылках на это издание указываем только страницы), а минатюристы нередко изображали Боэция, припавшего к обнаженной груди Философии (см. напр. анонимную миниатюру из «Утешения» в переводе Жана де Мёна, Ms 3045, fol.40v, Bibliotheque Municipale, Rouen, France, 15 в.), или же Философию, истекающую потоками молока, которыми питаются семь свободных искусств. Отметим, что и изображение Богоматери, питающей младенца Христа, тоже было весьма наглядно, не говоря уже о таких сюжетах, как млекопитание св. Августина или св. Бернарда Клервосского.. Далее между ними происходит диалог, с включением монологов и песен. Философия пытается утешить Боэция, побуждая его вспомнить то, чему она его учила, и обосновать то, что в мире все-таки правит справедливый Бог и все происходящее в мире происходит по некоторому божественному плану, согласно божественному провидению, которое, тем не менее, не отнимает у человека свободу воли, а напротив, предполагает её. Книга состоит из пяти глав, причем первые главы, и это особо подчеркивает Философия и сам Боэций, носят риторический характер, а идеи, излагаемые в них, нельзя назвать оригинальными, скорее это общие места в философии, впрочем, излагаемые с подлинной страстью. Только в четвертой и пятой книгах излагаются наиболее важные философские рассуждения Боэция, которые оказали огромное влияние на средневековых, да и более поздних мыслителей.

Почему Боэций так странно распределяет материал? Зачем такой длинный разгон и почему бы не изложить, скажем, вопрос о свободе воли в таком виде, в каком написаны его теологические или логические сочинения? Но ведь в настоящий момент Боэций-персонаж представлен в образе глубоко страдающего человека, у которого глаза застланы слезами, а ум помутился; он страдает «летаргией, обычной болезнью расстроенного ума» (С. 192). И будучи книгой, написанной в жанре консоляции, «Утешение» обращено к такому же читателю, отчаявшемуся от того зла, которое мы постоянно видим в мире. Таким образом, главная цель первых трех книг не совершить безопасный экскурс в историю философских идей, а осуществить рискованную терапию. Начинать нужно с легкого лекарства, которое необходимо для того, чтобы подготовить больного к приему более крепких. При этом Философия не просто излагает эти идеи в том порядке, в каком мы их можем встретить в трактате или учебнике. Всякий раз она пытается прощупать состояние Боэция и подобрать именно ту мысль, которая может оказать на него воздействие, тем самым персонализируя абстрактные этические сентенции. Напоминая Боэцию о достаточно простых философских ходах и аргументах, Философия стремится изменить наличное состояние Боэция: он должен вспомнить эти аргументы и таким образом восстановить свою память, буквально прийти в себя.

В  книгах 4 и 5 высказываются довольно контринтуитивные утверждения: зло бессильно и всегда наказывается, а добро неизбежно вознаграждается; человек обладает свободой воли, соединимой с Провидением и т.д. Сам Боэций постоянно подчеркивает странность этих тезисов: «Кое-кому покажется весьма странным наше суждение» (С. 255); «Возможно, это покажется кое-кому невероятным» (С. 259); «Твое заключение очень странно и с трудом укладывается в голове» (С. 260); «То, что я намерена сказать сейчас, кажется не менее удивительным» (С. 260); «…когда я смотрю на них с обычной человеческой точки зрения, в них не только невозможно поверить, но, более того, они представляются очень противоречивыми» (С. 261) и т.д. Если бы Философия обратилась с такими речами к Боэцию с самого начала, это бы резко противоречило его опыту заключенного, находящегося в отчаянии и дезориентации, и едва ли было бы воспринято.

Но мало вспомнить значение или формулировку тех или иных аргументов, важно соотнести отвлеченные идеи к своей собственной экзистенциальной ситуации. Так происходит и в последних, «философских» книгах. Важно не просто теоретически решить проблемы, существует ли свобода воли и царствует ли в мире порядок. Это проблемы, которые даже Кант считал в принципе неразрешимыми теоретически, антиномиями: мы можем бесконечно выдвигать аргументы за и против, но едва ли найдем решающий аргумент, способный покачнуть чашу весов6См. анализ противоположности естественной и свободной причинности в.: Кант И. Критика чистого разума / Пер. с нем. Н.О. Лосского. М.: Наука, 1999. С. 379-383.. Однако в той экстремальной ситуации, в которой находится Боэций, сам процесс размышления над такими возможно неразрешимыми (во всяком случае для человека, которого вот-вот казнят), сам процесс размышления об этом способен наделить моральной силой. Перед лицом смерти имеет смысл вести так, как если бы человек был свободен, а мир – целесообразен.

Рассмотрим ряд примеров того, как Боэций «производит присутствие» для того, чтобы оживить значение философской аргументации и сделать их весомыми.

Топология тюремной камеры.

Диалог Боэция и Философии происходит не в бескачественном пустом ньютонианском пространстве-контейнере Нового времени, где обитает чистый разум ученого, создающего трактаты, взяв за образец математику, языком которой якобы говорит Бог7Ради справедливости отметим, что пространство, которым оперировал сам Ньютон, совсем не было «ньютонианским»: Ньютон мыслим пространство как sensorium Dei, чувствилище Бога, в котором существует привилегированная точка, благодаря которой мы можем отличить абсолютное движение от относительного..  Боэций сидит тюрьме, пространстве остро специфическом. Но более того, это пространство и предметы, расположенные в нем, очень странны. Боэций беседует с удивительными персонажами. Философия, чей рост, возраст и принадлежность к эпохе нелегко установить: это женщина во цвете лет, но кажется не принадлежащей нашему времени; она то приобретает человеческие размеры, то головой уносится в облака8«Трудно было определить и ее рост. Ибо казалось, что в одно и то же время она и не превышала обычной человеческой меры, и теменем касалась неба, а если бы она подняла голову повыше, то вторглась бы в самое небо и стала бы невидимой для взирающих на нее людей». (С. 190).. Фортуна, вращающая колесо, и синхронно при этом ее голова поворачивается на 180 градусов в пространстве и во времени, обнаруживая два лица – прекрасной девушки и ужасной старухи. При этом Философия то противостоит Фортуне, то внезапно заговаривает от её имени, вплоть до отождествления с ней, причем именно в той фазе, когда та оборачивает на нас леденящий взгляд старухи, заставляющей нас задуматься о самом важном. Предметы не менее странны: колесо, на которое карабкаются люди, оказывающиеся затем вниз головой, платье Философии, с лестницей, описанной выше, которое соткано из необычных «нетленных» нитей, но которую рвут на части представители различных философских школ. Стены тюрьмы внезапно раздвигаются и Боэций с Философией уносятся в путешествие по пространству и времени, созерцая деяния Геракла, Одиссея, Агамемнона, Нерона, и возносясь к самому Господу Богу. Это хорошо показывают иллюстраторы «Утешения», которые изображают камеру Боэция лишь с двумя стенами. Т.н. «четвертая стена», описанная Дени Дидро, прозрачна по понятным причинам, поскольку она обращена к зрителю9См.: Варламова А. П. Четвертая стена // Театральные термины и понятия: Материалы к словарю Вып. 1. / Сост. С. К. Бушуева, А. П. Варламова, Н. А. Таршис, ред. А. П. Варламова, А. В. Сергеев. СПб., 2005. С. 241—242.; но прозрачна и «третья стена» для того, чтобы Боэций мог выйти за рамки тюрьмы и оказаться в любом предлагаемом Философией месте. На иллюстрациях как правило фигуры персонажей дублируются: они находятся и внутри камеры, и вне её.

(Отметим, что мышление Боэция очень образно и даже визуально. В его книгах по математике или музыке мы можем найти множество схем и графиков, своего рода ментальных карт, которые сейчас входят в моду как нечто новое. Боэций создает настолько зримые описания Философии или Фортуны, что множество художников на протяжении многих столетий воспроизводят эти образы в своих гравюрах и миниатюрах. И не только в рамках многочисленных иллюстраций к «Утешению». По сути, Боэций создал особый канон изображения этих фигур, которому следует, например Дюрер в своей знаменитой гравюре «Философия» (1502) или Чезаре Рипа в «Новой иконологии» (1618)10См.: Ripa C. Nova iconologia. Padoua: Pietro Paolo Tozzi, 1618. 648 p., P. 191., являющейся наиболее авторитетной энциклопедией визуальных образов позднего Средневековья и Возрождения. Многочисленные художники изображают вслед за Боэцием двуликую Фортуну, вращающую колесо (в отличие от традиционного античного образа Фортуны, балансирующей на шаре с корабельным рулем)11Такую Фортурну, вдохновляясь Боэцием, часто изображали на иллюстрациях к «Танцу слепых» Пьера Мишо, к песне «Фортуна» из анонимного  сборника Carmina Burana, к «О несчастиях знаменитых мужей» Бокаччо. В изображениях ада колесо Фортуны превращалось в пыточный инструмент, при помощи которого черти погружали грешников в огонь..) 

Но самое интересное происходит тогда, когда Философия, выслушивающая сетования Боэция, находящегося в тесной камере, диагностирует, что болезнь гораздо глубже, чем казалось вначале: Боэций на самом деле находится в еще более тесной, внутренней тюрьме, он «несчастный изгнанник. Но не знала я, каким далеким было изгнание, пока твои речи не открыли мне это». И цель Философии – вывести Боэция именно из внутренней тюрьмы, «показать мухе выход из мухоловки», пользуясь выражением Витгенштейна12Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I / Пер. с нем. М. С. Козловой и Ю. А. Асеева. М.: Издательство «Гнозис», 1994. С. 309.. Собственно, этому и служит сложный хронотоп «Утешения»: Боэций стремится топологически изобразить ловушку, в которую он попал, а также выход из нее.

Как случилось, что Боэций оказался в ловушке? Ведь он, как ему представляется, неустанно следовал пути, предначертанному Философией. Однако в процессе следованию этому пути, Боэций проходит через ряд гетерономных пространств, не замечая этого перехода, действуя в одном пространстве так же, как если бы он был в другом:

1. «Философия рисовала мне пути созвездий палочкой для черчения математических фигур» (из пространства математики мы незаметно переходим в сферу астрономии).

2. «…направляла мои нравственные устремления и порядок жизни соответственно небесным установлениям» (из пространства астрономии к этике).

3. «… я пожелал осуществить это на практике общественного управления… ничто иное не побуждало меня заниматься государственными делами, кроме стремления быть полезным всем добрым людям» (от этики к политике).

Всякий раз при переходе от одного пространства к другому происходит незаметное (для Боэция) смещение, искажающее прямой путь, который должен был вести его к небесной родине, а привел к земному царству Теодориха. Почему Боэций оказывается изгнанником? Не из-за гонений Теодориха, а потому, что он сам себя изгнал, забыв о своей другой, небесной родине, священный закон которой – никто, желающий обосноваться в её пределах, не может быть изгнан (С. 201). Теперь Боэцию предстоит вспомнить о его небесной родине. Но для этого Боэцию нужно сделать сложную операцию: изменить лицо, подобно тому, как меняется лицо Философии (незнакомое — знакомое) или Фортуны (девушка — старуха), вернуть себе то лицо, которое «было у меня, когда я вместе с тобой исследовал тайны природы» (С. 195).

Боэций с удивительной скоростью поднимался по карьерной лестнице: консул, коммит священных даров, магистр оффиций… Это путь, который казался Боэцию прямым, а координаты, в которых он существует – устойчивыми. Внезапно Боэций падает со своей высоты, и устойчивая структура мировосприятия рушится. Схема колеса Фортуны показывает, что этот прямой путь на самом деле хорда окружности, которая неизбежно меняет направление в определенной точке, и мир для человека переворачивается вверх ногами. Задача Философии не просто сообщить Боэцию некую информацию и даже не помочь вспомнить забытую, а совершить пространственно-временные действия: помочь Боэцию найти настоящую точку опоры, выстроить подлинные координаты, начертать цели и дать «крылья», поскольку путешествие в таких пространствах невозможно совершать, пользуясь обычными земными средствами передвижения.  

Протокол лечения.

Философия предлагает определенную стратегию лечения: нужно определить точно болезнь, выбрать очень тщательно лекарственное средство – сначала лёгкие лекарства, которые помогут избавиться от слез и укрепят дух Боэция, а потом уже переходить к крепким, сильнодействующим средствам, вплоть до хирургических воздействий, которые могут вызывать болезненные и даже мучительные ощущения. Философия пытается как бы прощупывать Боэция, стараясь выяснить, где осталось здоровое основание, опираясь на которое можно вести дальнейшее лечение. После длительной беседы оказывается, что таким основанием является убеждение Боэция в том, что миром управляет Бог. Однако это убеждение вопиюще противоречит наличию того зла, в котором непосредственно оказался Боэций, и вместо того, чтобы утешать, напротив, доводит до предела его отчаяние.

Мед сладкой Риторики: легкие средства, облегчающие печаль.

Философия начинает свои увещевания не своим голосом, а голосом Риторики, сопровождаемым Музыкой: «И вот сейчас настало время, чтобы ты попробовал мягкое и приятное лечебное средство, которое, проникнув внутрь, откроет путь для более сильных лекарств. Призовем же на помощь убеждения сладкой риторики, которая только тогда ведет верным путем, когда не отступает от наших наставлений и когда ее сопровождает музыка, сложенная ларами, и вторит ей быстрыми или медленными ладами» (С. 204). Первая порция лекарств:

Природа Фортуны переменчива, но можно надеяться на лучшее.

Если Фортуна что-то отбирает, то свои же дары; у человека нет ничего собственного.

Наверное, эти абстрактные сентенции может услышать и современный человек, попавший в беду, от своих «френдов» в социальных сетях или от поп-психологов. Но бесспорная мудрость, заключенная в их значении, не способна поколебать непосредственный опыт человека, находящегося в беде: «Твои рассуждения убедительны и пропитаны медом сладкой риторики и музыки, но они несут утешение лишь тогда, когда их слушают; более глубоко сокрыто чувство обиды у несчастных, поэтому, как только они перестают звучать в ушах, печаль, пронизывающая меня, снова отягчает душу» (С. 208). Боэций очень тонко указывает на то, почему подобного рода приемы не работают. Рассуждая отвлеченно, мы не можем не согласиться с этими сентенциями. Но дело в том, что если человек непосредственно пережил опыт счастья, он не может вернуться к исходному состоянию, как если бы этого опыта не было. Счастье – это радикальный опыт человека, а не предмет, который Фортуна может дать, а потом забрать. «Самое тяжкое несчастье в том, что ты был счастливым» (С. 210).

«Дозировка» лекарства постепенно увеличивается. Философия обращается уже к личному опыту и жизни Боэция. Она предлагает подумать о том, что осталось лучшее: еще невредимы его тесть Симмах, жена, дети. (Боэций в тот момент не знает, что в 525 или 526 году Симмах будет также обвинен в заговоре в пользу византийского императора Юстина I, и либо умрет от голода в тюрьме, либо будет казнён). Другой аргумент: изменчивость Фортуны, то что она дает нам некие предметы и отбирает, как раз показывает, что такие случайные вещи не имеют ценности и подлинное блаженство не зависит от этой изменчивости.

В третьей книге Философия проводит Боэцию через анфиладу заблуждений, в которых он оказался. Она последовательно показывает, что богатство, власть, слава, наслаждение, телесная красота, – то, что мы считаем благами и к чему стремимся, противоречивы, используя современный сленг, «фейки», и в каждом из них таится его собственная противоположность. Однако как выйти из этого лабиринта? Как понять, в чем истинное блаженство? Люди угадывают его как бы во сне чутким воображением (С. 227), как бы сквозь узкую щель (С. 235), и «несмотря на затемнение памяти, снова стремятся возвратиться к своему собственному благу, но, подобно опьяневшим, не знают, по какому пути добраться до его обители» (С. 225).

Философия описывает причины этих заблуждений. Одно из них в том, что мы путаем цели и средства. Мы можем стремиться к богатству для того, чтобы приносить благо людям; в течение некоторого времени стремление к богатству и стремление к благу визуально совмещаются, и человек уверен, что он идет правильным путем. Но таким образом стремление к богатству становится промежуточной целью и постепенно становится для нас главной.

Другая причина – любое частичное благо является неподлинным благом уже в силу своей частичности. Если у нас есть, предположим, деньги, но нет социального статуса, то нам не удастся их сохранить. (Уже в начале книги сходное соотношение частей и целого было показано в образе раздираемого платья Философии – получая его клочья, эпикурейцы и стоики утрачивают саму суть Философии). Подлинное благо охватывает всю полноту благ, а земные блага лишь несовершенные подобия. Мы устремляемся к частичному земному благу, признавая его за часть настоящего блага, но таким образом лишь отдаляемся от него. Таким полным благом может быть только Бог (вспомним, что в самом начале Бог как устроитель мира рассматривается как исходная точка, теперь он выступает как финальная точка, таким образом, выстраивается система координат, которую должен инкорпорировать Боэций взамен утраченных.)

Вместе с тем это новое движение еще более рискованно, чем продвижение по карьерной лестнице, ведь подлинное благо способно ослепить нас сильнее, чем сияние драгоценностей. В конце Третьей книги Философия поет довольно длинную песню, повествующую о горестной истории Орфея, поначалу кажущейся не имеющей отношение к тому, о чем говорилось в соответствующей (12-ой) главе, но внезапно оказывается, что Орфей – это человек, устремляющийся к источнику блага (С. 250-251):  

Видит свою Эвридику

Вдруг обернувшись на грани
Света и мрака, и губит
Этим себя и супругу.
Страстно хотите, чтоб разум
К свету вас вывел, но будет
Мраком погублен, кто взглянет
В бездны его, и утратит
Высшее счастье навеки.

Древо Порфирия.

Помимо лестницы на платье Философии в сочинениях Боэция есть и другая лестница – «древо Порфирия», описываемое в комментарии Боэция к «Введению в «Категории» Аристотеля» неоплатоника Порфирия13Боэций. Комментарий к Порфирию / Пер. с лат. Т.Ю. Бородай // Боэций. «Утешение Философией» и другие трактаты. М.: Наука, 1990. С. 56-59. Благодаря Боэцию «древо Порфирия» получило большую популярность в логике Средних веков и более позднего времени. Даже до России дошли эти деревья, которые мы можем увидеть, например, в первом российском учебнике по логике, написанном Софронием Лихудом в XVII в. или в переводной книге «Сокращения великой науки кабалистической Раймунда Люлия», вышедшей в 1725 году, где это древо изображено в лубочном стиле.. Это древо представляет собой схематическое изображение дихотомического деления на примере определения понятия «человек». Если мы возьмем самое общее понятие, субстанцию, то мы можем разделить все субстанции на телесные и бестелесные, телесные, в свою очередь, на одушевленные и неодушевленные, одушевленные – на чувствующие (животные) и бесчувственные (растения), животные – на разумные и неразумные, разумные – на бессмертные и смертные, то есть, человека. А человека (непонятно на каком основании) мы делим на Сократа, Цицерона, Катона и других индивидов.

Но является ли «человек» случайным, под руку попавшимся примером? Получится ли у нас определить путем дихотомии кошку или чашку? Действительно ли таким образом мы можем дать определение человека? 

Однако это древо мы можем истолковать не только как схему, выражающую общие принципы логики, но и как своего рода манифест, утверждающий вселенскость человека, не разделение, а именно связь. Григорий Великий трактует именно так: «человек может быть назван вселенной (universitatis… nomine homo signatur), ибо в нем явлены истинный образ и великое единство вселенной (vera species et magna communio universitatis). Ибо все, что есть, либо существует, но не живет (aut est et non vivit); либо существует и живет, но не имеет ощущений; либо и существует, и живет, и чувствует, но не понимает и не рассуждает; либо существует, живет, чувствует, понимает и рассуждает. Камни ведь существуют, но не живут. Растения существуют, живут, однако не чувствуют. Животные существуют, живут и чувствуют, но не разумеют. Ангелы существуют, живут, и чувствуют, и, обладая разумением, рассуждают. Итак, человек, имея с камнями то общее, что он существует, с древесами — то, что живет, с животными — то, что чувствует, с ангелами — то, что рассуждает, правильно обозначается именем вселенной…». Но если это так, если «в каком-либо отношении (iuxta aliquid) человек имеет общее со всякой тварью, то в каком-либо отношении всякая тварь есть человек»14thisЦит. по: Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. СПб.: Мифрил, 1995.  XXVIII + 244 с., С. 18-19..

Боэций, сидя в тюрьме, попадает в ловушку этого древа, пытаясь определить себя в разговоре с Философией: «Я бы хотела, чтобы ты ответил вот еще на что: помнишь ли ты о том, что ты – человек? – Как же, – ответствую, – мне этого не помнить? – Можешь ли ты определить, что есть человек? – Так ты спрашиваешь, знаю ли я, что представляю собой разумное смертное существо. Знаю и признаю, что я именно таков. – Тогда она сказала: Не знаешь ли ты еще чего-нибудь относительно своей сущности? – Нет, больше ничего. – Теперь мне понятна другая, или, точнее сказать, главная причина твоей болезни. Ты забыл, что есть сам» (С. 203). Этой цитатой, которую я использовал в качестве эпиграфа, и в которой наиболее ярко показано напряжение между определением (значением) и присутствием, мне бы хотелось закончить этот текст.


Приложение

Отец Боэция, Манлий Боэций, Консульский диптих. Museo Civico Cristiano, Brescia, Italy.

Значение этого артефакта – изображение отца Боэция, отступает перед его странной материальностью. Почему используется слоновая кость, и вместе с тем изображение столь грубое? Почему практически идентичных изображения два? Зачем они складывались при помощи шарниров? Это своего рода рекламный материал, использующийся в политическом пиаре, что-то вроде складных открыток на дорогой бумаге с изображением кандидатов, которые мы выбрасываем из наших почтовых ящиков. Человек, получив высокую должность раздавал такие диптихи тем, кто его поддерживал, и на чью дальнейшую помощь он рассчитывает. Но сама материальность этого объекта более красноречиво, чем изображение. 


Симмах и Боэций. Автор неизвестен, 9-й в. Handschrift Bamberg, Staatsbibliothek, Msc. Class. 5.

Направление движения не прочитывается однозначно, его можно интерпретировать и как то, что Симмах дает Боэцию образование, и то, что Боэций возвращает долг Симмаху, посвящая ему ряд своих произведений.


Семь свободных искусств. Боэций и Арифметика. Kolorierte Federzeichnung. Unibibliothek Salzburg, M III 36. 15 в.

Ripa C. Nova iconologia. Padoua: Pietro Paolo Tozzi, 1618. 648 p., P. 191.

В популярной иконологической энциклопедии 1618 года Чезаре Рипа следует Боэцию в изображении Философии. Отметим, что Рипа изображает лестницу не как вышивку или аксессуар, а как вещественную лестницу, по которой можно взойти.


Колесо двуликой Фортуны. Французская миниатюра, ок. 1460. Ms. français 809. Bibliothèque Nationale, Paris.

Изд. Грюнингера (1501), экземпляр, принадлежавший гуманисту Иоганну Цинциннию. De philosophico consolatu sive de consolatio[n]e philosophie cu[m] figuris ornatissimis novit[er] expolit[us]. Strassburg, Johann Grüninger, Kalendas VIII. Septembris 1501.

Текст Боэция провоцирует читателя на активные телесные проявления своих эмоций: над изображением Нерона читатель подписал его имя и пририсовал чертика. В этом же экземпляре читатель рисует ноты, как бы пропевая стихотворение Боэция.


Иллюстрации из перевода «Утешения», выполненного Жаном де Мёном (15 в.)
folio 40V
Иллюстрации из перевода «Утешения», выполненного Жаном де Мёном (15 в.)
folio 68V

Философия буквально питает Боэция своим молоком (folio 40V). Философия дает крылья Боэцию, чтобы он мог выйти из внутренней тюрьмы и воспарить к небесной родине (folio 68V). Обратим внимание на то, что у камеры лишь две стены – «четвертая» открыта зрителю, а «третья» — миру.

Акклиматизированное для России древо Порфирия. Миниатюра из «Сокращения великой науки кабалистической Раймунда Люлия», 1725. 370 с. Ф. 550.

Статья была написана в рамках конкурса научных статей «Значение и присутствие: перекрёсток культур».

Поделиться:
Станьте автором

Присылайте свои работы — лучшие из них будут опубликованы в журнале.

Предложить материал
Подпишитесь на новости
Читайте нас в социальных сетях

Чтобы быть в курсе новых публикаций и ничего не пропустить

Читайте также:
Наверх