«Доктор Живаго»: роман о жизни в любви

И тому, кто слышал этот вой, казалось, что это стонет и рвется к свету сама беспросветно-темная ночь, и хотелось в тепло, к яркому огню, к любящему женскому сердцу.
Л. Андреев.

Метёт снег. Курносому мальчику страшно, но не за себя, а за мать. Матери же больше не страшно ни за кого…

Я не помнила начала произведения, когда перечитывала роман несколько лет спустя. Помнила смутно образы героев: молодого врача, нет – поэта, нет, всё же философа; невинную Лару, развращённую любовником матери; правильного Пашу, бросившего ради своей правильности семью; конечно, Тоню – верную подругу и жену. Помнила так смутно, будто их и не было вообще. Но роман всё же ярко отпечатался в моей читательской памяти. Его держат там не образы героев, не сюжет, а та сила, та общая идея, о которой писал сам Борис Пастернак в дневнике «Доктора Живаго»: «Это какая-то мысль, какое-то утверждение о жизни, по всеохватывающей своей широте на отдельные слова не разложимое, и когда крупица этой силы входит в состав какой-нибудь более сложной смеси, примесь искусства перевешивает значение всего остального и оказывается сутью, душой и основой изображённого». Но идея в искусстве не мыслится без вещественного, чувственного отображения: «И она стала напрягать память, чтобы восстановить тот рождественский разговор с Пашенькой, но ничего не могла припомнить, кроме свечи, горевшей на подоконнике, и протаявшего около нее кружка в ледяной коре стекла».

Неудивительно, что первоначальное название книги – «Мальчики и девочки». Действительно, сложно уместить суть эпохи в одном персонаже. Но так получилось, что этот роман не только об интеллигенции на сломе эпох: это в то же время и роман философский, вневременной. Поэтому главный герой – часть глобальной метафоры, которую разворачивает перед читателями Борис Пастернак. Конечно, имя Живаго вынесено в название для большего сдвига ракурса на интеллигенцию, и в то же время автор даёт ключ к роману. Именно с главным героем, в первую очередь, связаны основные лейтмотивы повествования: метель, свеча, транспорт.

Метель появляется уже в первой главе. Она пугает маленького Юру, заметая могилу его матери. О женщине мы мало знаем, но вскользь знакомимся с отцом, разговорившемся в вагоне с будущим другом детства Юры. Старший Живаго, ушедший в другую семью, будто пытается искупить вину перед собственным сыном, проявляя накопившееся отцовское внимание к другому ребёнку – юный Миша это очень хорошо чувствует. Поездка прерывается самоубийством отца Юры, бросившегося под поезд.

«Мело, мело во все пределы…»

Таким образом читателю ясно даётся понять, что часть, связанная с лаской, выкинута из жизни ребёнка: значимое отсутствие матери в самой первой главе и поведение отца в следующей. Юра сам, по-взрослому, пытается проявить заботу о матери, но получается трагически нелепо…

Леонид Пастернак. Борис Пастернак со своим младшим братом Александром (1900)

Детство он проведёт в чужой семье. Влияние дяди, знаменитого мыслителя, откроет в нём талант к философии – Юрий Живаго станет чутким диагностом не только людей, но и эпохи. Именно поэтому его профессия вынесена в название. Хороший доктор ставит диагноз, а он доктор периода сдвига, когда «время вывихнуто». Вот только в собственной жизни он, казалось бы, попадает впросак раз за разом. Давайте рассмотрим этим несовпадения. Вот его поздравляют коллеги – и Юрий удивляется тому, как быстро они узнали, что у него родился сын от Тони. Но, как оказалось, его поздравляли с правильным диагнозом пациенту. И насколько показательно то, что он не понимает, что вторая любимая женщина беременна от него, несмотря на все признаки. Характерно, что после этого он, по сути, отказывается от любви. Непоследовательность была характерна и для Бориса Пастернака. Он подчинял свою жизнь ощущению истины для себя в сию минуту.  Учился на философа, а за дипломом не пришёл. Шесть лет занимался музыкой и, когда понял, что это не его призвание, прекратил занятия. Видимо, не столь важен был диплом, как философия; и не столь важна музыка, как честность к себе. Обладает ли именно ей его герой?

Упомянутые выше эпизоды зеркально противоположны. После родов жены Юрия призывают на войну, а после отъезда Лары Юрий больше не сотрудничает с военными. Роды жены Юрий видит, и её сильное тело напоминает ему некий корабль, на котором прибыла жизнь. Рождение дочери Лары он не наблюдает – Лара уезжает до родов. В эпизоде с женой Живаго показан, в первую очередь, как талантливый врач, а в эпизоде с Ларой – как запутавшийся человек, возможно, прячущийся за собственным отрицанием реальности от непростого выбора между двумя дорогими для него женщинами.

Сами дети тоже занятны. Маленький сын, увидевший Живаго впервые, даёт отцу пощёчину, испугавшись заросшего щетиной незнакомого дядю. Дочь же, никогда не видевшая отца, внезапно оказывается очень близка духовно ему и Ларе, вынужденно отдавшей её на воспитание чужим людям.

Юрий Живаго хорошо понимает суть вещей, вникая в них как философ, «доктор» эпохи, но не способен постигнуть и принять собственную судьбу. Наверное, в этом и трагедия какого-то в анекдотическом представлении безропотного интеллигента. Поверхностные читатели нередко упрекают Живаго в бытовой пассивности. Он будто смиряется с положением дел, плывет по течению, слушаясь других, при этом сохраняя независимость суждений. Но почему тогда он непреклонно протестует против предложенной Комаровским помощи в трудную минуту? Неужели из-за личной неприязни, неужели из-за письма Тони?

Любовные линии прописаны деликатно. Интересно, что всё, что касается связи с Ларой, облачено в поэзию или недосказанность. Вот она после отравления матери из-за Комаровского; вот она почему-то стреляет в убийцу его отца и – попадает в другого; вот она устроилась медсестрой и ищет мужа, когда Живаго отправили помогать военным. При всей внешней суете этих событий она, как и Юрий, ничего не решает. Уходит от Комаровского и возвращается к нему же, будто была «послушною движениям его руки марионеткой». Она будто анима Юрия Живаго, его женское отражение. Они связаны не пространством и временем, а какими-то неясными причинно-следственными связями, которые замечают, но не могут понять. Возможно, поэтому он и отрицает проявление телесности – беременность Лары, пренебрегая частным в угоду вечному. В Тоне сильнее телесная составляющая, через неё Живаго познаёт саму жизнь в физическом воплощении, становится рядом доктором. В своих дневниках рядом с Тоней он пишет о том, как соотносится частное и вневременное, восхищаясь творчеством Пушкина и Чехова, ведь «сказочно только рядовое, когда его коснется рука гения», — а сам в то же корит себя за лень и пытается разобраться в себе: откуда промедление, как его пересилить…

Интересными для сопоставления являются и эпизоды праздников. Тоня на новогоднем балу чистит мандарины, и Юрий вдыхает запах её ладони и мандаринов с её перчатки, пока танцующие «бешено кружатся». Лара с собственной свадьбы прогоняет вора, пересиливая себя и пихая подругу, чтобы та закричала. На столе в доме Лары в объедках лежит ожерелье, которое ни разу больше появится в романе. Вор его не замечает. Танцующие кружатся – гости Лары спят; мандарины – и ожерелье в объедках; на балу поведение Лары отчасти романтично – и оттого неуместно и провально, когда воровство намекает на бытовую составляющую вопреки миру грёз. Лара словно сама пугается жизни, как Юрий Живаго, и поэтому будто ищет после Комаровского, кому служить, за кого прожить жизнь, и находит Пашу.

Через любовные линии прослеживается очевидный платоновский дуализм, разобщённость мира внешнего и внутреннего. Не могут разделённые миры соприкоснуться. В идею вечности Живаго со временем убегает после смерти матери, и сама телесная сторона жизни его уже просто не удовлетворяет из-за недоверия к её переменчивости; его идеи о бесконечности жизни – ответ на экзистенциальный ужас десятилетнего мальчика наедине со страшным миром. Страх не исчез, и утоляет его Лара как символ загадки, а значит –  вечности, ради высокого статуса которой можно буквально отдать её Комаровскому: ведь там это только телесная составляющая. И именно когда страх утолён, можно писать.

«Свеча горела на столе, свеча горела…»

Знаменитые строки из первого стихотворения Юрия Живаго рождаются в его сознании, когда, повинуясь замыслу автора, он едет зимой мимо окна той самой комнаты, которую снимет для него брат после революции и гражданской войны. В окне – свет свечи. Такова была прихоть Лары – рассказать Паше свою историю при свечах. Эта деталь опять не даст ходу сюжету, как ожерелье, но даст поразительное совпадение, весомую – или нет? – деталь. Таких совпадений в тексте несколько, они сразу почему-то привлекают к себе внимание за счёт неожиданных вкраплений в крупную форму. Это не всегда «рояль в кустах» — удачное совпадение, а странная связь явлений, как будто бы самоценно существующая сама по себе.

Интересно разобрать в ключе этих идей эпизод загадочной встречи в поезде. Юрий отмечает странности попутчика, а наутро понимает, что незнакомый человек читает по губам, а не слышит его. Слушать и слышать – в русском языке эти два слова принципиально различны. Возможно, это намёк на то, что Живаго способен различать смыслы, информацию, то есть мир он воспринимает опосредованно – через разум; он рационалист по свое природе, и, чтобы разобраться в ощутимой реальности, ему надо разложить её по полочкам, свести к идее: «Он вслушивался в эти слова и требовал от них смысла, понятно выраженного, как это требуется от всякого дела, и ничего общего с набожностью не было в его чувстве преемственности по отношению к высшим силам земли и неба, которым он поклонялся как своим великим предшественникам». Иногда он открывает в себе прямое восприятие действительности, и это для него становится откровением, как отношения с женщинами: «Вдруг Юра подумал, что Блок – это явление Рождества во всех областях русской жизни, в северном городском быту и в новейшей литературе, под звездным небом современной улицы и вокруг зажженной елки в гостиной нынешнего века. Он подумал, что никакой статьи о Блоке не надо, а просто надо написать русское поклонение волхвов, как у голландцев, с морозом, волками и темным еловым лесом».

В то же время метафоричности для главных персонажей обыденных явлений и заключается эмпиризм романа.  Над совпадениями задумываются сами герои, решая, что им делать, а что – нет, наполнять ли физические явления смыслом, противясь текучей реальности. Что интересно, сам Юрий Живаго упрекает своего близкого друга в избыточном эмпиризме. Парадокс: книга, как художественное произведение, говорит языком образов, но главный герой отрицает непредвзятое чувственное восприятие. В размышлениях Живаго преобладает рационализм, его мысли о главенстве частной жизни перед вечными темами – попытка заполнить эту нехватку. Мир он может воспринимать опосредованно, через кого-либо (занимается призванием не сам, а когда его поддерживают, иначе мир слишком пугающ и герой в нём теряется, как и Лара), в то время как мир просто трепещущая данность. Идея о том, что жизнь не ограничивается сознанием, также противостоит экзистенциальному ужасу. Подсказку этому мы находим в описании идей дяди-философа Юрия Живаго, оказавшим на формирование мировоззрения поэта значительное влияние: «В книгах, выпущенных им там по-русски и в переводах, он развивал свою давнишнюю мысль об истории как о второй вселенной, воздвигаемой человечеством в ответ на явление смерти с помощью явлений времени и памяти. Душою этих книг было по-новому понятое христианство, их прямым следствием — новая идея искусства».

Каким же был результат этого воздействия на мысли Юрия Живаго? «Человек в других людях и есть душа человека. Вот что вы есть, вот чем дышало, питалось, упивалось всю жизнь ваше сознание. Вашей душою, вашим бессмертием, вашей жизнью в других. И что же? В других вы были, в других и останетесь. И какая вам разница, что потом это будет называться памятью. Это будете вы, вошедшая в состав будущего».

«Сказочно только рядовое, когда его коснется рука гения».

«Сознание — свет, бьющий наружу, сознание освещает перед нами дорогу, чтоб не споткнуться. Сознание – это зажженные фары впереди идущего паровоза. Обратите их светом внутрь и случится катастрофа».  Допущение о том, что жизнь не ограничивается сознанием, позволяет личности приобщиться к вечности. Но не отказ ли это от самой личности, частной жизни, чувственного опыта? Интересно здесь сопоставление сознания с фарами паровоза. Паровоз связан с трагическими, переломными моментами в книге. Возможно, этот образ содержит в себе не столько трагизм внутреннего противоречия по мнению автора, сколько принятие, напоминание о ходе времени, частью которого является каждый герой. Тогда Лара не растворяется в череде таких же ищущих своих близких людей – она становится частью истории; а старший Живаго даёт жизнь двум сыновьям…

В эпилоге романа дочь Лары и Юрия останавливает поезд, давая сигнал фонарём. «Ищу человека», — говорил Диоген в таком случае. Злодеев в романе немного, но их объединяет одно: нет им места в человеческой памяти. Либо они безымянны, либо теряют рассудок. Отмечу, что у Комаровского, например, детей нет. Мы работаем с художественным текстом, поэтому остановимся на этом подробнее. Тема детства связана с переосмыслением прошлого опыта. Никто из главных героев не совершенен. Но взаимодействуя друг с другом, они вплетаются через мир вещественный в мир идей, усовершенствуя его: Юрий Живаго всё же не бросит семью, как его отец, — удержится от решительного шага; Лара попытается постоять за себя, в отличие от обманутой матери. Не это ли имел в виду Живаго, когда говорил, что жизнь не определяется сознанием и в этом смысле бессмертие достижимо? Дочь не просто воплощает их черты: она соединяет их сильные качества, в итоге просто не совершая ошибок предков. Её не удерживают от правильного решения те причины, которые были у её родителей: благодаря ей всё же вершится справедливость, и она, очевидно, больше эмпирик.

Так идея зачастую стремится воплотиться в реальность: «Так было уже несколько раз в истории. Задуманное идеально, возвышенно, — грубело, овеществлялось. (…) Когда Блок говорил это, это надо было понимать в переносном смысле, фигурально. И дети были не дети, а сыны, детища, интеллигенция, и страхи были не страшны, а провиденциальны, апокалиптичны, а это разные вещи. А теперь все переносное стало буквальным, и дети — дети, и страхи страшны, вот в чем разница». Обращение к Блоку нередко появляется на страницах романа. Самый известный младосимволист был не только одним из прототипов Живаго. Сходство видится и в преемственности идей от «наставников». Интересно сравнить эти идеи в следующем контексте: Блок перестал писать поэзию после 1918 года, и Живаго отрекается от призвания. Символизм подвергался критике из-за минимальной привязки к реальности, хоть и «Двенадцать» Блока были наполнены ощущениями, проживанием. Живаго не может проживать, соединять поэзией чувственное и сакральное сам. В этом плане в творческой судьбе Блока больше исторического, а в судьбе Живаго – личного, так как философские взгляды Юрия не перекликались с его творческим методом.

Давайте на несколько мгновений побудем эмпириками и представим, что заключительная фраза романа обращена к нам: «И книжка в их руках как бы знала все это и давала их чувствам поддержку и подтверждение». Ведь это не только о тетрадях Юрия Живаго, а о самой книге, в которую Борис Пастернак вложил идею не просто духовной преемственности поколений, а эволюцию сознания.

Поделиться:
Станьте автором

Присылайте свои работы — лучшие из них будут опубликованы в журнале.

Предложить материал
Подпишитесь на новости
Читайте нас в социальных сетях

Чтобы быть в курсе новых публикаций и ничего не пропустить

Читайте также:
Наверх