Что такое традиция?

Доктор философских наук, сотрудник Фонда «Теоэстетика» Олег Давыдов задает решительные вопросы о традиции, чтобы отличить её от идеологии, исторической реконструкции и идола.


В рейтинге частотной популярности слов в постмодернистском мире высокое место занимает «традиция». Накал дебатов вокруг традиции значителен, а само это слово давно превратилось в лингвистическую мантру, в означающее без означаемого, волюнтаристский трансформируемое в соответствии со случайным смысловым контекстом и скрытыми мотивами. Особенно острым и эмоционально нагруженным разговор о традиции становится для выброшенного на экзистенциальный холод и утратившего веру в «большие смыслы истории» субъекта позднего модерна. Вода становится проблемой для рыбы, выброшенной на берег. Популярной и по-человечески понятной, психологически привлекательной альтернативой неизбежной экзистенциальной неопределенности, свойственной для нашей культурной ситуации, становится обращение к традиции, к тому, что явно или скрыто, реально или иллюзорно, может гарантировать стабильную почву в мире вращающихся зеркал, усталости от сложности и неизбежного внутреннего противоречия каждого позитивного утверждения. Машина диалектики работает безотказно, когда то, что еще вчера отрицалось, сегодня, после очередного витка разочарований, возводиться в ранг высшей ценности, даруя измученному сложностями, разочарованному и ищущему нового очарования сознанию долгожданное, но иллюзорное спокойствие. Благой разрыв с несправедливым прошлым и стремление к «чистому листу» не ново и за несколько столетий сформировало своеобразную традицию, к которой относятся всевозможные эмансипационные и деконструкционистские программы, громко и яростно заявляющие о себе.

Причины этих, порой сознательных, порой стихийных процессов, имеют гораздо более масштабный характер, чем тот, в котором воспринимаются. Нашу эпоху, с некоторыми говорками можно описать как «эпоху подлинности» (аутентичности). Господствующим настроением является разочарование в картинах мира, возникших в эпоху модерна и профетически указывавшим на приближение царства разума, свободы и справедливости. Они не только не привели в обещанную обетованную землю, но и поставили человечество перед угрозой исчезновения. Постмодернистское «возвращение религии» является следствием неудачи модерного проекта, а не подтверждением жизнеспособности того, что возвращается.  Стремление к «подлинному», в противовес идеологическим иллюзиям, нарушающим изначальную гармонию и делающим человека несчастным, возникло одновременно с цивилизацией. Если говорить только о Западе и только об эпохе модерна, то следует упомянуть Руссо и тот колоссальный импульс, который он предал антипрогрессистской мысли и чувствительности вплоть до сего дня.

Популярное истолкование слова «традиция» представляет собой то, что уже дано и включает в себя смесь из представлений о неизменности, самоочевидности и невыразимости. Обывательская картина традиции прямо противоположна тому, чем традиция является. Традиция как совокупность практик, знаний и информации которые «передаются» (лат. tradere) — едва ли не самый загадочный феномен человеческой истории. Богословская контроверза, определившая пути западного богословия прошлого столетия проходила между двух противоположностей. Одна из сторон была связна с растущим авторитетом историко-критических исследований, все более и более растворявших в универсальной кислоте критического метода фундамент старого «метафизического» богословия и сводивших все события священной истории к фактам историко-культурной случайности человеческой истории. Усилия другой стороны были связаны с неотомизмом – «сакрализовавшим» раннемодерную богословско-метафизическую интерпретацию Аквината. На примере этой контроверзы можно увидеть, что в большинстве случаев, а возможно, и во всех, изменение культурной ситуации становится результатом не столько возникновения чего-то небывалого, но обветшанием старого, естественным результатом истощения первичного творческого и освободительного импульса. Каждое возрождение не является повторением того же самого, поскольку такое повторение в принципе невозможно, но оно всегда несет в себе как черты того что повторяется так и того, чего доселе не существовало. Элемент неожиданности и непредсказуемости играет в этом процессе определяющую роль. Стремление к максимально точному, механическому воспроизведению прошлого в настоящем, никогда не может быть удовлетворительным, но остается лишь имитацией.

Разговор о традиции может вестись во многих регистрах, которые имеют значимые различия между собой, но часто не различаются на практике, что приводит к большой путанице и невозможности достичь консенсуса ни по одному из пунктов. Парадокс истории богословия в том, что очень часто обращенная к традиции апологетическая напряженность и необходимость вести дебаты с отличающейся позицией приводят к тому, что внутри этой оборонительной позиции утрачивается существо защищаемого. Так, стремление к контекстуализации и историзации богословского метода как способа укрепления позиции в дебатах с секулярными оппонентами делают богословие неубедительным. Есть ли в христианстве нечто, не поддающееся историзации, но не абстрактное или аморфное? От ответа на это вопрос зависит не только возможность богословского высказывания, но и возможность истории, как пространства событий, имеющих богословское значение. Если богослов, стремясь соответствовать текущей интеллектуальной моде, отказывается от истины, имеющей трансцендентную природу и с необходимостью претендующей на некоторый универсальный масштаб, то богословие превращается в нечто весьма удобное, но безвкусное. Ослабляющая позиция влечет приравнивание ключевых событий истории спасения ко всем иным событиям истории, принятие позиции перспективизма, в соответствии с которой многообразие взглядов и рассказов о реальности без возможности какого-либо из них быть более истинным, чем другие, означает конец истории, ее логическое завершение.

Традиция — это не сохранение пепла, но передача огня.

Вопрос об изначальной чистоте и ее позднейшей утрате, то есть, того, что продолжается, а что утрачено, в наши дни едва ли не более актуален, чем когда-либо. Это становится еще более очевидным тогда, когда возникает возможность прочтения классических текстов не с помощью экстраполяции на них современных взглядов, а в соответствии с их собственной внутренней логикой и в перспективе того метафизического горизонта, из которого они не могут быть изъяты без искажения их смысла. При прочтении текстов, относящихся к патристической эпохе, обнаруживается то, что упорно отстаиваемая значительным количеством нынешних приверженцев традиции, эта «традиция» является в лучшем случае поздним конструктом, блокирующим возможность услышать истинный голос тех, к которым она апеллирует как к непоколебимым авторитетам.

Напряженная игра старого и нового, коренящаяся в конечности и временности человеческой природы, не была бы столь притягательна, если бы ни ее загадочность. Традиция есть феномен человеческой памяти и ее ограниченности, неполноты, избирательности и гибкости, как и весьма сложных взаимосвязей с воображением и фантазией. Рационалистические философские проекты эпохи Модерна претендовали на создание тотального образа реальности, в пределе совпадающего с природой самой реальности. Это было возможно только в перспективе того, что взаимосвязь между абстрактным и конкретным находилась в противоречивом единстве, разрешающемся в процессе драматического и триумфального самопознания разума. Сегодня, когда философский блеск этих тотальных систем, пронизанных радостных светом естественного разума, значительно потускнел, их косвенное влияние обнаруживается повсюду, даже там, где их не должно быть совершенно.

Историчность христианства часто используется для того чтобы некую историческую реконструкцию выдать за непрерывную, уходящую в глубь веков традицию и тем самым обосновать ее авторитет. Я не уверен, что только один из способов рассказать историю христианства имеет право на существование, хотя лишь один из них более убедителен для меня, чем другие. И он отличается от того легко узнаваемого репертуара противостоящих друг другу, монотонных и гротескно монолитных «традиций», которые используются как последнее основание и чудесный способ отражения неопределенностей или тревог любого происхождения. Но любая традиция не абсолютна и по своей природе неоднозначна, она совмещает в себе противоположности преемственности и новизны. Это хрупкий баланс легко разрушается как в случае резкого разрыва с рядами предшественников, так и в результате отрицания вариативности актуальных путей традиции. Нахождение в традиции подобно парадоксу из «Алисы в стране чудес»: чтобы оставаться на том же месте, нужно бежать очень быстро. Как сказал об этом Жорес: «традиция – это не сохранение пепла, а передача огня».

Соответствие того или иного комплекса богословских высказываний традиции зависит не от того, насколько они внешним образом идентичны тем комплексам, которые уже существуют, а от того, насколько они удовлетворяют требованию дополнения и развития того, что уже есть в максимально широком диапазоне интерпретаций. Сколь бы ни были удачны те или иные синтезы, сколь бы ни принимали они с течением веков блеск и авторитетность, все они будут лишь приближениями к потрясающей и единственно революционной истине Откровения. Истины, сегодня также как и всегда требующей экзистенциальной напряженности и богословской ответственности, которая не может быть затененена никаким набором или компиляцией свидетельств прошлого. Каждое дополнение традиции, почти всегда осознаваемое post factum, иногда спустя столетия, рожденное в результате нелинейного процесса изменяет то, что дополняется, оно становится дополнительным знаком в длинном коде, приходящем на смену тому, который был прежде. Приверженность к традиции, осознанное позиционирование себя в качестве приемника определенных базовых параметров и ориентаций не должно лишать настороженности в отношении тех голосов, которые провозглашают превосходство одной традиции над другой или абсолютизируют ее, делая вид, что обладают готовым и универсальным эталоном для оценки и классификации всего многообразия прошлого. Конечность и ограниченность человеческого взгляда, его историчность, и неизбежная доля случайности, присутствующая во всех человеческих начинаниях, не должны теряться из виду. Непредсказуемость и неожиданность, неуправляемость и неподконтрольность той истины, к выражению которой стремится богослов, с необходимостью определяет и характер его богословия. Что не означает того, что богословие представляет собой бесцельное и хаотическое блуждание в необозримых пространствах и не имеет привязки к конкретным, исторически сложившимся способам выражения, практикам и сообществам.

Традиция, воспринимающая себя как окончательное и не подлежащее новому истолкованию целое, может стать синонимом идола, выдающего себя за место присутствия божественного.

Я убежден, что исторические исследования главного для христианства события – Воплощения, равно как и его отражения в священных текстах, могут быть в известной степени полезными и оправданными. Но они ничего не прибавляют и не отнимают от явленной и засвидетельствовавшей о себе внеисторической истины бытия, явленной во Христе, объективной и первичной в отношении ее интерпретаций.  Это утверждение, могущее показаться современному человеку чрезмерно притязательным и громким, составляет сердцевину христианского богословия, каким оно сложилось и существовало на протяжении веков. Предельным значением в вопросе истины того или иного учения или взгляда для богослова является не факт и не аргумент, а экзистенциальная оценка, определяемая субъективной реакцией на объективность Откровения. Если богослов не имеет своей предельной целью подчинение всех своих трудов тому, что бесконечно превосходит его локальные и исторические границы, если он не видит в Писании чего-то большего, чем подлежащий исследованию литературный артефакт, то я не готов классифицировать результаты его труда как богословские.   

Образ традиции как раз и навсегда данного и ни в одной детали неизменного, готового и исключающего другие выражения истины – идеологический конструкт, удобный для экономии сил и необходимый для подкрепления чувства собственной исключительности. Но этот образ, будучи подвергнут богословскому вопрошанию, обнаруживает свою внутреннюю несогласованность и неспособность удерживать тот бесконечный интервал между конечным и бесконечным, который составляет нередуцируемый бэкграунд всякого богословского высказывания. Традиция, воспринимающая себя как окончательное и не подлежащее новому истолкованию целое, может стать синонимом идола, выдающего себя за место присутствия божественного, но это место есть идол, созданный человеком для удовлетворения своих ожиданий и надежд. Она становится чем-то вроде ветряной мельницы, с каждым витком своих лопастей, замедляющейся и приближающей свое исчезновение. Так происходит всегда, когда самоуверенность и невнимание к деталям приводят к созданию очередного рассказа об истоках, функционирующего как оправдание несправедливости настоящего.

Поскольку традиция отражает диапазон связанных и влияющих друг на друга реакций на универсальную и конкретно событийную истину Откровения, то в ней сосуществует как неизменное, так и то, что меняется. Требуется не только большая работа, но и присутствие эстетического чувства для того, чтобы различать в традиции непреходящее и случайное. При всей авторитетности исторической науки в наши дни, она не обладает средствами для богословской верификации традиции, тоже следует сказать и о филологии, культурологи, социологии и всем комплексе социального и гуманитарного знания. Все что доступно для взгляда из нейтральной территории – внешнее описание событий и процессов, череды сменяющих друг друга форм, временами усиливающейся, временами ослабляющейся, но никогда не прекращающееся борьбы, констатация передачи чего-то по-видимости ясного в сообществе и между одним сообществом и другим. Но я полагаю, что в вопросе сущности традиции сильны лишь «очи веры», прозревающие средоточие христианства не в прошлом и не в будущем, а в присутствии тринитарной Любви, щедро дарующей себя в событии евхаристической жертвы. Не в воспоминании о недоступных ныне вещах и не в надежде на внутриисторическое торжество христианского мира, а в осязаемом и обладающем зримой формой присутствии бесконечного, собирающем в себе все случайные и необходимые вещи мира, направляя их к возрастанию в аналогическом ритме уподобления Творцу.

Поделиться:
Станьте автором

Присылайте свои работы — лучшие из них будут опубликованы в журнале.

Предложить материал
Подпишитесь на новости
Читайте нас в социальных сетях

Чтобы быть в курсе новых публикаций и ничего не пропустить

Читайте также:
Наверх