Билл Виола в ГМИИ: песни особого времени


Видео-арт Билла Виолы — это визуальный дневник бытия, который не похож ни на один из видов искусства.

Быть может, его можно сравнить с поэтическим верлибром или с медитативным перформансом — во всяком случае, оба они с Виолой близкие родственники по линии восприятия времени. Художник снимает свои сюжеты на гениальную по своим свойствам камеру — она может записывать триста кадров в секунду: каждый миг этого самого времени здесь разложен на сотни кадров, и потому оно как бы и растягивается, и спрессовывается одновременно. Сам Виола называет такой эффект «микрорежиссурой»: можно пойти дальше и дать ему определение «микрохореографии» — потому что даже капли воды и морщинки в уголках глаз пожилой женщины здесь становятся исполненными достоинства персонажами.

Говоря об этом особом времени, можно даже вспомнить детскую игру с рисованием картинки на сложенной из бумаги гармошке: вроде бы на ней начиркана цветная каракуля — а растяни ее руками, и картинка растянется, и из каракули выйдет домик с треугольной крышей, и человечек, и в руке у человечка — цветок. Так и здесь: ты как бы растягиваешь вместе с Биллом Виолой гармошку времени, ориентируясь на поверхностную систему его опознания, на секунды и минуты — и в процессе «растягивания» неожиданно получаешь суть этого самого времени.

Говорят, что если провести возле каждого объекта выставки «Путешествие души» ровно столько минут, сколько длится каждый фильм Виолы, то выйти из ГМИИ удастся через три с лишним часа. Такой опыт наполнения себя концентрированным временем для homo properus, человека мелькающего — это почти опыт религиозного переживания. Хотя почему же почти? — кажется, что молитва и длительное созерцание почти равны по своим физиологическим свойствам.

В своих работах Билл Виола прежде всего фиксирует человеческий жест, с которого как со шрама стряхивается огрубевшая корка замыленности. С чем можно сравнить этот процесс? С возвращением к первоначальному смыслу. Например, по какой-то статистике в современном мире самыми частопроизносимыми являются слова «Бог» и «любовь». Можно ли произнести их сегодня так, чтобы ощутить всю полноту их смысла? Можно ли вернуться к словам и их значению заново? Для этого «возвращения» Виола берет предельно понятную и простую метафору, очищает ее от всего наносного — и помещает в особое пространство своего фирменного безвременья. Жесты его рождающихся и умирающих героев, их микро-движения, их микро-визуальные интонации полны туго натянутого напряжения, которое превращает переживание зрителя в почти осязаемую физическую боль. За персонажами видео-полотен наблюдать действительно больно. Причем в этом переживании боли у зрителя нет проводника – на выставке нет аудиогидов или экскурсий: каждый сам подходит к истине, и каждый справляется с ней по-своему.

Этот давно забытый в современном искусстве пафос (ну что такое истина сегодня? Нонсенс!) содержится только в искусстве старых мастеров – профессионалов в области самопознания и трагедии. Виола не цитирует Рембрандта или Караваджо напрямую, не заимствует иконографию «Осмеяния Христа» или «Встречи Марии и Елизаветы». Однако вот он, «Квинтет изумленных», переживающих сильное потрясение на наших глазах, вот они, две женщины, которые долго идут параллельно друг другу и наконец встречаются на своем пути – и обостренная радость этой встречи становится всепоглощающей. Здесь все они — и Лукас Кранах Старший, и апостолы Дюрера, и тонкая, характерная, слегка маньеристическая линеарность ранних мастеров Северного Возрождения. Билл Виола апеллирует ко всем ним сразу, вскрывая коллективную художественную память. И дело вовсе не в его стремлении приблизиться к возвышенным материям давно ушедшего искусства. Просто он очень хорошо понимает, что точнее этого самого искусства о главном сказать не сможет никто. Сегодня все возвращается туда, откуда начиналось – и «Страсти» XXI века по-прежнему один в один похожи на христологические сюжеты, а вытянутые вертикальные видео-полотна – на алтарные образы. От этого никуда не уйти. Христианская культура так велика не потому что христиане – ловцы душ человеческих, нет: просто кроме нее точнее и лучше о мире никто еще ничего не сказал и, пожалуй, не скажет.

Поэтому все герои этой выставки – мученики. Даже в самом безобидном действии вроде поедания яблока персонажи Виолы как бы «претерпевают» что-то — сопротивляются бытийной стихии. Вот девочка по имени Мэдисон лежит под поверхностью воды, ее волосы торжественно кружатся вокруг ее шекспировски бледного лица, и вода вокруг нее – и Лета, и «омовение до белоснежной белизны», и таинство Крещения, и вода живая и мертвая: но главное, что мы понимаем, глядя на нее – что мы тоже Мэдисон.

Мы все — Мэдисон, и мы лежим под толщей воды или бытия, а еще мы все когда-нибудь умрем. Все сюжеты здесь об умирании – и поэтому они легко применяются к нам, к каждому из нас; и вечная эта вода Виолы смазывает, связывает рукотворный образ и живого наблюдателя. Вот обнаженные фигуры влюбленных Тристана и Изольды, скользящие в абсолютно синей глубине. Вот «Чаша скорби», где мужчина и женщина раз за разом переживают свое рождение, рыдая. Вот вознесение Тристана среди алмазных водяных струй — и вот его же смерть. Да, кроме образа воды нас еще неотступно преследует постоянное ощущение близости смерти — она у Билла Виолы повсюду, и сквозь нее проходит свет.

Из всех зрелых работ, представленных на выставке, самая пронзительная, наверное – «Комната Екатерины». В ней нет такого концентрированного, дистиллированного пафоса, как в знаменитых «Мучениках» или в «Чаше скорби» — на первый взгляд это довольно светлая череда картинок в духе малых голландцев, почти дословно повторяющая иконографию «Жития святой Екатерины Сиенской» Андреа ди Бартоло. Вот ее детство: героиня раскатывает алый коврик для йоги, грызёт яблоко, занимается йогой, и в комнате ее светло, а за окном — дерево миндаля, и цветы на нем — точно крылья. Затем идет юность — и здесь уже не девушка, а Мадонна в ожидании ангела, безмятежно и светло вышивающая. В углу, конечно же, лилии, а чуть поодаль – фламандский натюрморт. Она спокойна, и все впереди. Ее озаряет небесный свет. (Все это мы, все это — о нас.)

В третьей комнате изображена зрелость, процесс создания и мучительного обретения себя через творческий акт: небо за окном становится багровым, и в комнате больше книг, чем света. В четвертой мы зажигаем свечи. В пятой — читаем книгу, расстилаем узкую постель, медленно раздеваемся, ложимся в эту постель — и умираем.

Эта полнота простого действия, храбрость существовать в ожидании смерти производит на зрителя совершенно оглушительное воздействие. Или напротив:

Две пожилые женщины подошли к «Комнате Екатерины» и обсуждают:

— Смотри, здесь утро, а здесь уже день. Героиня работает, она писательница, наверное. О, а здесь ночь, видишь – она спит.

— А почему вот здесь, в четвертой комнате, столько свечей?

— Не знаю…

Эти две посетительницы будто говорят за нас всех, отгоняя от себя неприятные мысли — нет, мы не умрем, мы будем жить вечно; нет никаких свечей, и смерти нет тоже, Екатерина просто спит. Екатерина спит, а маленькая Мэдисон — просто нырнула вод воду и вот-вот всплывет на поверхность.

Поделиться:
Станьте автором

Присылайте свои работы — лучшие из них будут опубликованы в журнале.

Предложить материал
Подпишитесь на новости
Читайте нас в социальных сетях

Чтобы быть в курсе новых публикаций и ничего не пропустить

Читайте также:
Наверх