Иоганн Себастьян Бах: личное

Кем был Иоганн Себастьян Бах? Что он любил, чего боялся, с кем дружил, а с кем, наоборот, враждовал? Музыковед Мария Пустовит рассказывает о великом композиторе так, как будто еще вчера мы беседовали с ним о музыкальных и теоэстетических вопросах.


В 1685 году в Европе ничего интересного не происходило. Разве что Людовик четырнадцатый отменил Нантский эдикт, чем очень обидел гугенотов. А на западе Англии произошло восстание — обычное по тем временам дело. Зато в марте в Тюрингии родился великий Бах. Тот, который Иоганн Себастьян. Великий — потому что всяких разных не столь великих Бахов было тогда в Европе видимо-невидимо. И почти все на чём-то да играли.

Но первый в династии Бах, которого удалось отследить, как раз не был профессиональным музыкантом — он был пекарем; и это как-то очень символично, ведь печь хлеб — очень простое и одновременно сакральное занятие; это стопроцентное ремесло и крепкий навык, который, по словам самих пекарей, почему-то не работает без доброго нрава и весёлого настроения. Впрочем, в перерывах между выпеканием булочек и замешиванием теста, этот древний Бах — звали его Фейт — играл на цистре. Цистра — это такая мандолина. Прабабушка гитары, кузина балалайки.

Фейту ужасно нравилось играть на цистре — он с ней практически не расставался, везде таскал за собой и брал ее играть даже на мельницу. Фейт играл один и играл с друзьями, они пели, придумывали на ходу всякие хохмические тексты — словом, веселились как могли. Было это, страшно сказать, пятьсот лет назад, то есть давно не только для нас, а и для самого Иоганна Себастьяна. Пекарь Фейт был ему даже не прадедушка, — прадедушку своего Бах прекрасно знал. Он вообще интересовался своим родом и происхождением. Не сразу, конечно, интересовался, а как все — с возрастом.

А сразу было вот что — в городе Эйзенахе, в семье трубача Амвросия и его жены Элизабет родился восьмой ребёнок. Назвали его, в честь крестных, двумя именами: Иоганн Себастьян. Он родился и начал расти, что по тем временам было совсем не так тривиально, как кажется — ведь половина младенцев не доживали даже до года.

Жизнь обошлась с Себастьяном жестоко, как в страшной сказке — к десяти годам у него один за другим умерли и мама, и папа. Дети тогда часто оставались без родителей, но маленькому Себастьяну было от этого не легче.

Его приютил старший брат, Иоганн Кристоф. Он, как и большинство Бахов, занимался музыкой, работал органистом в Ордруфе. А ещё Кристоф совсем не разбирался в детской психологии:

— Видишь шкаф? — сказал он Себастьяну, — туда не лезь.

Себастьян бы и внимания не обратил на какой-то шкаф, но тут он заинтересовался:

— А что там?
— Ноты, — коротко ответил Кристоф, — Букстехуде, Пахельбель. Рано тебе, не лезь. Я с тобой пока сам буду заниматься.

Той же ночью маленький Себастьян утащил ключ и пошёл открывать таинственный шкаф. Внутри действительно лежало много нот — Себастьян открыл какой-то сборник и замер. У него был хороший внутренний слух, он смотрел в ноты и тут же слышал, как это звучит. Музыка была потрясающая — не те куцые упражнения, которые ему приходилось играть. Нет, это был огромный мир, со своими законами, входами-выходами, событиями и разговорами. Один начинал, второй подхватывал, третий спорил, четвёртый печалился и уходил в сторону. Себастьян был маленький, но в голосоведении кое-что понимал: он и в хоре был на хорошем счету.

Воевать с Кристофом из-за нот не хотелось — брат был взрослый, ему исполнилось двадцать пять лет, а со взрослыми разговаривать — да коту проще что-то растолковать. Поэтому Себастьян решил просто взять и переписать эти дивные ноты. И целых полгода сидел ночами, вникал и переписывал…

Иоганн Пахельбель

Иоганн Пахельбель, сборник которого Себастьян утащил из шкафа, не был для Себастьяна каким-то абстрактным лицом, — он был любимым учителем его старшего брата Кристофа и крёстным их общей младшей сестрички. Почти родственник. Вообще, создаётся впечатление, что Тюрингия была тогда большой деревней, в которой все со всеми знакомы, а музыкальной частью жизни заведуют Бахи. Маленькому Баху было, конечно, не с чем сравнивать, но родился он в относительно мирное время, — за тридцать лет до его рождения закончилась тридцатилетняя война. В народе были закономерные настроения — только бы не было войны, а пока давайте петь и писать музыку. Чем, собственно, многочисленные Бахи и занимались.

Себастьян до пятнадцати лет прожил у своего брата Иоганна Кристофа и уехал в Люнебург — петь в хоре. У него уже был большой опыт и все никак не ломался голос: тринадцать лет — поёт, четырнадцать лет — поёт, пятнадцать — поёт лучше прежнего. Но в Люнебурге изменение его всё-таки настигло, причём, как это обычно случается, — молниеносно. Звонкий мальчишеский голос исчез, оставив вместо себя какой-то новый, непослушный и маловразумительный. Но Себастьян не стал сильно печалиться — он всегда смотрел только вперёд. Было хорошо, а станет ещё лучше. Он начинает заниматься композицией — берет уроки у Георга Бёма; ходит пешком в Гамбург — слушать концерты великого органиста Иоганна Рейнкена; путешествует, снова-таки, пешком — в Галле, чтобы послушать и французскую камерную музыку; пишет свою первую маленькую фугу.

И когда через пару лет его позвали на пробу органа в Арнштадт, он немедленно согласился. Путешествовать ему было, прямо скажем, не в новинку. Он приехал в Арншадт и сразу пошёл в местную церковь.

— Сейчас посмотрим, что за легкие у Вашего органа, — сказал Себастьян голосом опытного фтизиатра. У него было весёлое настроение. Он включил все регистры и выдал такой мощный и такой фальшивый аккорд, что арнштадтские органисты переглянулись. А потом сел и сыграл такую роскошную импровизацию, что арнштадтцы замахали руками:

— Все, все! Достаточно! Будете нашим церковным органистом?
— Деньги будете мне платить? — уточнил Бах, — мне жить как-то надо.
— Будем, — закивали арнштадтцы, — 84 гульдена и 4 гроша. К службам чур не опаздывать. И орган под Вашу ответственность.
— Естественно, — согласился Себастьян, — под чью же ещё.

Баху было восемнадцать лет, и это была его первая серьезная работа.

И.С. Бах — совсем юный, но уже со шпагой

Очень быстро выяснилось, что работа у Баха непыльная — работал он всего три дня в неделю, да и то совсем немножко, а в остальное время был совершенно свободен. Правда, в его обязанности входило не только поражать публику своими виртуозными возможностями — как раз с этим Себастьян справлялся прекрасно; ему ещё приходилось работать с хором и оркестром, в котором, по его собственному мнению, собрались все главные местные балбесы. Особенно его раздражал фаготист Гайерсбах — играть не умеет, а туда же, — умничает и огрызается. Бах с ним даже подрался однажды — впрочем, едва он успел вытащить шпагу, как их растащили. Себастьян по молодости был человек вспыльчивый, быстрый, обиды не терпел.

Хоть Бах и считал себя совсем взрослым, на самом деле он им не был — он был подросток. Энергичный, одаренный, дерзкий подросток, у которого бурлит кровь и чешется душа. Себастьян просиживал целыми днями в церкви, занимался, импровизировал, придумывал что-то новенькое для воскресных служб и выступлений. В большинстве случаев получалось вполне симпатично, но иногда Бах находил на клавиатуре такие дикие для барочного уха гармонии, что откуда-то снизу появлялся настоятель храма и говорил:

— Можно спокойнее, Себастьян?
— Нельзя, — довольно дерзко отвечал Бах, — это как раз то, что я хотел. Вот увидите — людям понравится.

И людям действительно нравилось — очень скоро на службы стало приходить столько народу, что они не помещались в церкви. Как ни странно, но и триста лет назад люди понимали, что талантливые подростки — это чудо, явление и благодать. Люди толпились, тянули шеи, старались разглядеть, кто это так вышивает за органом. Настоятель был доволен.

А иногда Бах не занимался, а ходил по городу и курил трубку. Ему было о чем подумать — недавно в руки ему попали ноты итальянца Вивальди, и это было что-то удивительное — нездешняя, залётная, танцевальная музыка. Бах не был лично знаком с Вивальди, не знал об его успехах в педагогике и художествах в церкви, но так впечатлился, что переложил несколько его концертов для органа. Италия была очень далеко — во всяком случае, пешком не дойдёшь. Бах и не собирался. Зато собирался пешком дойти в Любек, на концерт к великому Букстехуде.

Дитрих Букстехуд

Дитрих Букстехуде был абсолютным кумиром Баха — у Баха, как и у любого нормального подростка, был кумир. И больше всего на свете Бах хотел попасть на концерт своего кумира — концерты проводились всего пять раз в год, и попасть на них было непросто. Поэтому, когда Себастьян стал отпрашиваться с работы, его отпустили. Хоть и с большим скрипом — время было предрождественское, рабочее. Понимали — не отпустишь миром, уйдёт сам. В Любеке Себастьяну понравилось. Было холодно, но он привык, люди были румяные и улыбчивые, на улицах пели песни, и везде царило предпраздничное веселье. Букстехуде, к которому Бах проник после концерта, оказался очень милым пожилым человеком, совсем не пафосным и очень приветливым. Себастьян был поражён, с каким живым участием этот прославленный мастер разговаривал с каким-то начинающим двадцатилетним органистом.

— Слышал я о тебе, — сказал Дитрих, — говорят, ты большой выдумщик и виртуоз. Оно и не удивительно, если вспомнить, из какой ты семьи.

Себастьян чуть не прослезился. Во-первых, он очень любил свою семью. Во-вторых, церковное начальство совершенно не поощряло его выдумки, а наоборот — требовало строгого соблюдения всех правил. А что виртуоз — подумаешь, виртуоз — Бах искренне считал, что виртуозом может стать любой. Только надо заниматься, конечно.

— Приходи ко мне, — очень просто сказал Букстехуде, — поимпровизируем. Ты меня послушал, я тоже хочу тебя послушать. И один любопытный полифонический фокус покажу. Приходи.

И Себастьян пришёл. И потом пришел ещё и ещё. Каждый урок с Дитрихом был как шкатулка с драгоценными камнями — Себастьян надеялся, что по возвращении домой он внимательно рассмотрит эти камни, а пока пытался насобирать их в шкатулку как можно больше. Дни шли за днями, Бах задерживался с возвращением уже на неделю, потом на две, потом на месяц, а потом возвращаться стало уже как-то страшно — понятно же было, что начальство не обрадуется такому его длительному отсутствию. Себастьян откровенно загулял — но когда ж ещё загулять, если не в двадцать лет на Рождество?.. Дитрих пару раз осторожно намекал, что готов уступить Себастьяну место церковного органиста, но Себастьян был хоть и молод, но прекрасно знал, как делаются такие дела — необходимым условием этого счастья была женитьба на дочери действующего органиста. И когда Букстехуде напрямую спросил: — Себастьян, не хочешь ли на моей дочке жениться? — Бах ответил:

— Не хочу. Во-первых, мне пора возвращаться домой, а во-вторых…

Что именно во-вторых, Себастьян ещё ни разу не произносил вслух. Дело в том, что сердце Себастьяна было не совсем свободно. Не совсем занято, но и не совсем свободно. Бывает такое.

— Спасибо за науку, — сказал Бах, — я Вас никогда не забуду.
— Прощай, — грустно ответил Букстехуде.
— Да что вы так убиваетесь, — не выдержал Себастьян, — выйдет замуж Ваша дочка! Попозже.
— Вот откуда ты знаешь, а? — с горечью произнёс Дитрих.
— Спиной чую, — ответил Себастьян.

И он оказался прав.

Уехать на четыре недели, а вернуться через четыре месяца – так себе идея, особенно если у тебя строгое начальство. Себастьян тихонечко пришёл в Арнштадт, с тайной надеждой, что о нем все забыли. Но духовная консистория никого и ничего не забывает. В первый же день начальство пришло и с грозным видом спросило:

— Это как называется, Себастьян?
— Курсы повышения квалификации, — попробовал отшутиться Бах.
— Четыре месяца подряд? — ехидно спросил настоятель храма.
— Знали бы вы, чему я научился! — воскликнул Себастьян, — да никаких лет на это не жаль. И ведь я оставил себе замену.

Бах действительно оставил замену — своего брата.

— Работник из Вас, конечно… — недовольно протянул настоятель, — службу то затягиваете, то укорачиваете, а то вдруг такой аккорд возьмёте — прихожане заикаться начинают.
— А вот Букстехуде понравился мой стиль импровизации, — обиделся Себастьян, — и ещё он сказал…
— Девиц каких-то посторонних на репетиции приводит, — перебил его настоятель, — а это запрещено!
— Они мне в хоре нужны, — попробовал объяснить Себастьян, — хор с женскими голосами совсем иначе звучит.
— В церкви женщина да молчит! — процитировал кто-то пронзительным голосом.
— Да это в переносном смысле, — начал вскипать Бах, — что вы такие зануды? У Маттезона вон уже давно барышни поют, а у вас тут какое-то страдающее средневековье.
— Так, — подытожил настоятель, — чудесно. Самовольная отлучка на четыре месяца, драка на улице, с учениками все время какие-то неприятности, прихожане недовольны, да ещё и посторонних барышень стал на работу приводить!
— Ничего не левых, — совсем рассвирепел Себастьян, — это моя невеста Мария Барбара! — и неожиданно спокойно прибавил: — я уволен, да?
— А вот и нет, — сказала консистория, — выговор Вам запишем и работайте дальше. Давайте больше не будем ссориться?

Себастьян угрюмо кивнул — он ещё не знал, что будет ссориться с начальством всю свою жизнь.

В Арнштадте Бах долго не задержался — уехал работать в Мюльхаузен, в церковь святого Власия. Там и платили получше, и дрова выдавали на зиму, и твёрдую валюту — пшеницу. Но главное — в Мюльхаузене было новое начальство, и с ним у Баха были новые, совершенно неиспорченные пока отношения.

— Жениться когда будем, Себастьян? — робко спрашивала Мария Барбара.

Мария была доброй и скромной девушкой, — самым смелым ее поступком оставалось пение в церковном хоре. С Себастьяном они были знакомы с детства, но теперь, когда дело шло к свадьбе, она как-то заробела.

Иоганну Себастьяну было двадцать два года, Марии Барбаре — двадцать три. Они поженились и зажили очень счастливо. Бах ходил и весь сиял — ему нравилась его молодая жена, ему нравилась его новая должность, нравилась вся его прекрасная жизнь. Он так радовался, что притянул ещё одну радость — его впервые напечатали. Городской совет решил напечатать торжественную кантату, которую Бах написал не просто так, а по случаю городских выборов.

Правда, когда ему в руки попал первый напечатанный экземпляр, Себастьян не знал, смеяться или плакать — власти напечатали имена спонсоров огромными буквами на пол-страницы, а его собственное, авторское имя — маленьким курсивом, спрятанным в виньетке. Но ведь напечатали же. Бах решил радоваться.

И все было хорошо — Себастьян играл, Марихен пела, деньги платили исправно, — до тех пор, пока к Баху не пришёл настоятель и не сказал:

— Что-то, Себастьян, очень сложные у Вас импровизации. Мы все понимаем, но в ушах диссонирует.

Бах даже не стал спорить. Он только сказал — о майн Готт, опять. И уехал в Веймар. И вот только с этого момента начинается настоящая взрослая биография Иоганна Себастьяна Баха — с того момента, как он переехал в Веймар. Ведь все взрослые музыковеды знают, что баховская биография делится на три периода — веймарский, кётенский и лейпцигский.

г.Веймар

Бывает, спросишь у человека, — кто такой Бах? Что он написал? А человек говорит — не знаю. Ты тогда говоришь — сейчас я тебе ре-минорную токкату спою, слушай. И поешь. И человек сразу спохватывается — знаю, конечно, за кого ты меня принимаешь?.. Вот такой визитной карточкой стала для баховского творчества токката и фуга ре-минор. Написал он ее в Веймаре, и не просто так, а по вдохновению — в Веймаре Баху попался совершенно замечательный орган. Бах был в этом смысле человек простой. Есть хороший орган? Значит, будем писать для органа. И он написал -— пассакалию, много прелюдий и фуг, и конечно, ее самую — токкату и фугу ре-минор. Вообще, можно было бы сказать, что все свои органные произведения Бах написал в Веймаре, но мы так говорить не будем, — как и все залихватские обобщения, это не совсем правда.

Johann Sebastian Bach’s Toccata and Fugue in D Minor

А вот что правда — так это то, что к молодому Себастьяну стала приходить первая слава. Его сдержанно, но определенно хвалит маэстро Маттезон — ‘Я слышал некоторые произведения известного органиста Себастьяна Баха — они написаны так хорошо, что следует высоко ценить их автора’. И Баха действительно начинают ценить. Ему платят деньги, его зовут на концерты. Бах едет в Кассель — играть перед принцем Фридрихом. А тот со слезами благодарности дарит ему своё драгоценное кольцо — на память.

Но самое главное — Бах сам начинает себя ценить. Он отказывается от парочки заманчивых предложений — если все хорошо, зачем что-то менять? У Себастьяна одновременно появились первый ребёнок и звездная привычка — он забегал в случайную церковь, переодевшись так, чтобы не узнали, садился за орган и играл такую импровизацию, что служители церкви хватались за сердце и говорили — это или господин Бах, или сам дьявол! И тогда Себастьян, довольно улыбаясь, бормотал:
— Скажут тоже — дьявол, разве дьявол такое умеет. Это всего лишь я — скромный органист из Веймара, Иоганн Себастьян Бах…

И.С. Бах — скромный органист

Тем временем, в Веймаре освободилось престижное место капельмейстера — Бах нисколько не сомневался, что герцог отдаст эту должность ему. А герцог назначил туда молодого и, скажем честно, не самого способного на свете музыканта по фамилии Дрезе. Себастьян ужасно обиделся. Он девять лет верой и правдой служил герцогу, писал кантаты, прелюдии и фантазии, отвечал за музыку на службах, и совсем не ожидал такого финта ушами.

— Ах так, — сказал Себастьян, — ну и пожалуйста. Тогда я ухожу — меня давно уже в Кётен зовут. В Кётене как раз капельмейстер нужен.

И он начал собирать жену и детей в дорогу.

— Арестовать господина Баха, — сказал на это герцог Вильгельм, — я его со службы никуда не отпускал. А раз он такой быстрый, пусть пока посидит и подумает. Себастьян понял, что с герцогом шутки плохи, но и подчиняться ему тоже не хотелось. Поэтому он напустил на себя равнодушный вид и ответил:
— Ну наконец-то. Давно мечтал спокойно посидеть и подумать без этих Ваших служб. Да и работа у меня есть — органную книжку для старшенького своего писать буду, Фридемана.

И действительно, Бах за этот месяц написал Органную книжку, которая задумывалась как сборник упражнений для начинающих, а превратилась в одно из самых удачных его произведений. Марихен носила мужу передачи — нотную бумагу и любовно завёрнутые в бумагу бутерброды.

— Собирайся, Марихен, — говорил Себастьян, — и собирай детей; мы все равно уедем. В Кётене нас ждёт князь Леопольд, он понимает в музыке, с ним приятно иметь дело, и вообще он скрипач. Марихен слушала и кивала — она давно не видела мужа в таком приподнятом настроении. Конечно, Баха отпустили — герцог Вильгельм одумался и даже попросил прощения.
— А все уже, все, — весело отвечал Себастьян, — а надо было раньше.

И он с легким сердцем уехал в Кётен к князю Леопольду.

Князь Леопольд

Князь Леопольд был прогрессивный человек — у него было хорошее образование, и к своим двадцати пяти годам он объехал пол-Европы. А ещё князь был молодой, богатый, веселый, и действительно очень любил музыку. В детстве он уговорил родителей взять на службу троих музыкантов, а потом вырос и объявил себя покровителем искусств. Причём не просто объявил — он любил петь, любил играть на скрипке и был страшно доволен, что ему удалось заполучить в капельмейстеры самого Баха. Но главное — Леопольд был музыкальный человек; душа и сердце у него тоже были музыкальные, и он всей своей музыкальной душой потянулся к маэстро Иоганну Себастьяну.

Бах тоже был доволен — ему нравилась его новая работа. Да и какая же это работа — они разговаривали, строили планы, что бы такого интересного сыграть, обсуждали концерты и даже путешествовали. Князю было двадцать пять, Себастьяну — тридцать два.

— Сонату для скрипки соло напишешь? — спрашивал князь.
— Напишу, — отвечал Бах, и в результате писал шесть.
— А для флейты? Для виолы? — просил Леопольд.
— Без проблем, — говорил Бах и уточнял, — а для службы ничего не надо?
— Так я же кальвинист, — честно отвечал князь Леопольд, — мы в церкви почти не играем. Да и органа нет.
— Ага, — кивал Бах, — понятно.

И садился писать первый том хорошо темперированного клавира. А за ним — английские и французские сюиты. А за ними — Бранденбургские концерты.

Вот это жизнь, радовался Себастьян. Буду тут жить до старости — счастье какое. Но счастье, как ни печально, не бывает без пауз. В один печальный летний день, возвратясь из очередного путешествия с князем Леопольдом, Себастьян обнаружил, что его любимая жена Марихен умерла, и теперь он — вдовец, а четверо их детей — сироты.

Мария Барбара умерла совершенно внезапно, оставив бедного Баха в горестном недоумении — как это могло случиться? Почему? Когда он уезжал, Марихен выглядела вполне здоровой… Жизнь, — его прекрасная кётенская жизнь, — враз потеряла для Баха всю свою прелесть. Он не понимал, как ему выбираться из этого горя — ведь до сих пор все удары судьбы они с Марихен встречали вместе. Себастьян вспоминал, как в детстве у него один за другим умерли оба родителя, — но тогда он был маленький; это было совсем иное чувство потери.Так прошло несколько недель. Себастьян похудел и растерял всю свою вспыльчивость. Помимо прочего, выяснилось, что управляться самому с четырьмя детьми — трудная задача. Старшей дочке Катарине было двенадцать лет, Вильгельму Фридеману десять, Филиппу Эммануэлю — шесть, Иоганну Готфриду — пять. Даже князь Леопольд притих и не приставал насчёт сочинительства — сочувствовал.

Но Бах всё-таки был лютеранин — он каждый день читал Библию; писал свои скрипичные партиты — внутри одной из которых знаменитая Чакона; вздыхал — на все воля Божья, — а когда становилось совсем уж невыносимо — тихонько плакал. Как и всякий человек в глубоком горе, Бах почувствовал, что совершенно беспомощен перед жизнью и его единственный выход — полностью довериться Богу. И у него все получилось гораздо лучше, чем это можно было себе представить. Через полтора года Себастьян пришёл к князю Леопольду и сказал:

— Ты не поверишь, но я снова решил жениться. Такая хорошая девочка, прямо непонятно, за что мне такое счастье. Дочка органиста Иоганна Вильке. Молоденькая совсем, всего на семь лет старше моей Катарины. На клавире играет. А как она поёт, ты бы слышал!

И князь Леопольд сказал:
— Слава Богу! Надо послушать.

Тем временем, князь Леопольд тоже решил жениться — и не только решил, а и женился на принцессе с двумя именами и двойной фамилией. Звали принцессу Фридерика Генриетта Ангальт-Бернбургская. Бедная принцесса, которая, скорее всего, была вполне неплохой девушкой, осталась в истории благодаря одному своему выдающемуся качеству — она совсем не любила музыку. Прямо вот ни капельки. И не хотела тратить на это бесполезное занятие семейный бюджет, который у них с князем Леопольдом был теперь общий. Так что платить Баху стали поменьше. Да и Леопольд не мог теперь уделять ему столько времени — семейная жизнь с принцессой — дело хлопотное. И как-то постепенно Себастьян решил из Кётена уезжать. Даже несмотря на то, что принцесса оказалась хилая, и через два года умерла.

— Себастьян, — пытался остановить Баха князь, — ты из-за денег? Давай премию тебе выдам, хочешь? Будем музицировать как раньше, только теперь ещё с Анной Магдаленой.
— Нет, — отвечал Бах туманно, — детей учить надо, где их здесь учить, народу на концерты собирается мало, да и вообще как-то… Тесно.

Кристиана Ланг в роли Анны Магдалены Бах
(к/ф «Хроника Анны магдалины Бах» 1968 г.)

Себастьяну хотелось в большой город — он был человек амбициозный. Кётен был очень уютный город, но не подходил Баху по масштабу.

Единственное — жаль было разрушать вокальную карьеру молодой жены. Анна Магдалена органично вплелась в музыкальную жизнь Кетена — пела, играла на клавире, успевала везде, быстро училась всем музыкальным премудростям и даже помогала Баху в переписывании нот.

— Смотри, — учил жену Себастьян, — вот у нас в кадансе anabasis, восходящая интонация, видишь? Это не просто так.
Анна Магдалена удивленно поднимала свои милые бровки:
— Не просто так?
— Восхождение. Воснесение. Кто возносится в небеса?
— Ага, — соображала Анна, — вот оно что.
— А вот тут у нас в басу catabasis, это наоборот — движение вниз. Это довольно мрачная фигура.
— Почему мрачная, — Анна Магдалена была настроена оптимистично, — а кто сошёл с небес вниз на землю?
— И то правда, — радовался Себастьян, — куда я без тебя. А вот смотри, если нашу фамилию нотами сыграть, — четыре звука получается. Это, считай, подпись моя, фирменный знак. Хорошо я придумал?
— Гениально, — говорила Анна, — правда, если б ты не сказал, что две нисходящие секунды — это наша фамилия, я в жизни бы не догадалась.

Анна Магдалена была готова переезжать не то что в Лейпциг, а куда угодно, — так ей было интересно с Себастьяном. Хоть и жаль, конечно — петь у князя Леопольда ей тоже очень нравилось. Но что поделаешь, такова жизнь — поэтому Бахи собрали все свои нехитрые пожитки, взяли детей и отправились в Лейпциг. В Лейпциге Баха встречали с почестями — устроили банкет, сочинили приветственную речь. Все газеты писали, что в Лейпциг приехал господин Бах, новый кантор церкви святого Фомы. Кантор! Всего лишь кантор! После почётной должности придворного капельмейстера это было довольно обидно. Но на самом деле и эта незавидная должность досталась Себастьяну непросто. Сначала лейпцигцы звали на место кантора Телемана, потом Граупнера, потом Шотта, и только когда все они отказались, начальство решило — так и быть, давайте возьмём кантором Баха.

Поселили Бахов в общежитие, в одном доме с будущими учениками. Девятилетний Филипп Эммануэль зашёл в их новые апартаменты и сказал:

— Это что за голубятня? Мы же сюда не поместимся.
— Ну ты, может, и не поместишься, — отвечал далёкий от сантиментов Бах, — а мы поместимся. Жить-то надо.

Несмотря ни на что, Себастьян был доволен — впервые в жизни у него появился собственный рабочий кабинет. С устойчивым столом и прекрасным видом из окна. Анна Магдалена только вздыхала — квартира располагалась вертикально, на трёх этажах, и ей с утра до вечера предстояло ходить вверх и вниз по лестницам.

— В ваши обязанности, господин Бах,  — сказали Себастьяну после банкета, — входит управление церковным хором, написание новой кантаты к каждой воскресной службе, проведение служб попеременно в церкви святого Фомы и в церкви святого Николая и уроки латыни для мальчиков.
— Латыни мне только не хватало для полного счастья, — сказал Бах в сторону, а вслух произнёс, — а либреттист у вас тут есть? Мне для кантат либреттист нужен.
— Есть, — отвечали чиновники, — но только он, как бы сказать… Стихи пишет неприличные. По молодости целый сборник сочинил.
— А быстро пишет? — уточнил Бах.
— Очень быстро, — ответили чиновники.
— А в музыке разбирается? — продолжал допытываться Бах.
— Разбирается, — ответили чиновники, — даже уроки даёт.
— А как сам по себе? — задал Бах важный вопрос, — человек мирный? К советам прислушивается?
— Да вроде бы мирный, — растерянно сказали чиновники, — во всяком случае, ни в каких безобразиях замечен не был. Ну разве что вот стихи.
— Прекрасно, — обрадовался Себастьян, — замечательно! Такого мне и надо. А стихи — подумаешь, стихи. Я и сам иногда пишу стихи, и не всегда приличные.

Бах был человек без предрассудков и умел заметить главное — ведь если человек пишет неприличные стихи, значит, он, как минимум, разбирается в стихосложении. Так в жизни Баха появился его верный либреттист Кристиан Фридрих Хенрици под псевдонимом Пикандер.

Расписание у Баха было такое — в понедельник он вставал, умывался и шёл работать с хором, во вторник он вставал, умывался и шёл работать с хором, в среду он вставал, умывался, вздыхал и шёл работать с хором. А в четверг у Баха был выходной. Он спускался к завтраку поздно, неспешно завтракал, смотрел в окно на тучки и с удовольствием пил кофе — сначала первую чашку, потом вторую, а потом третью.

— Куда столько, — сокрушалась Анна Магдалена, — вредно! Говорят, от кофе бывает бесплодие!
— И что, как, — веселился Себастьян, — действует кофе-то? Помогает?
Вечнобеременная Анна Магдалена складывала руки на животе и отрицательно качала головой.
— Ну вот и славно, — удовлетворенно говорил Себастьян, — ещё какие новости?
— Ещё Пикандер приходил, — делилась Анна Магдалена, — с женой. Просят дочку покрестить, покрестим?
— Конечно, покрестим, — улыбался Себастьян, — одним больше, одним меньше… Только, ради Бога, запомни, как назвали, а то я и родных-то детей уже иногда путать начинаю.

Дома у Бахов был настоящий проходной двор — дети, ученики, дети учеников, ученики детей, хористы, крестники, соседи — всех притягивала и объединяла музыка. В пятницу начиналась подготовка к воскресной службе, — к которой Бах каждый раз писал новую кантату.

— Господин Бах, — спрашивали сочувствующие, — зачем же каждый раз писать новую кантату? В архивах церкви святого Фомы хранятся целые залежи кантат. Не проще ли взять оттуда?
— Все они никуда не годятся, — довольно резко отвечал Себастьян.
— Но это же не значит, что надо писать новую, — говорили ему, — можно взять старую, тут переделать, там добавить…
— Как это не значит? — кипятился Себастьян, — именно что значит. Если кантата никуда не годится — ее надо переписать заново.

Бах работал на пределе не только своих, а и вообще человеческих возможностей. За первые годы в Лейпциге он написал пять годовых циклов кантат — для каждой воскресной  службы на соответствующий библейский текст. Вечером он приходил домой и падал.

— Как дела? — спрашивал Бах из горизонтального положения.
— Хорошо, — отвечала Анна Магдалена, — сегодня пели с Катариной канон на два голоса, вроде неплохо получилось.
— Ученик твой приходил, — отвечал почти уже взрослый Вильгельм Фридеман, — не помню, как зовут… Я с ним позанимался по нашей Клавирной книжечке, но он ничего не соображает.
— Я третий вариант текста к новой кантате пишу, — отвечал зашедший по случаю Пикандер, — выбирайте, какой нравится.
— А можно поговорить не о музыке? — слабым голосом спрашивал Себастьян.
— Можно, — отвечал кто-то, и все замолкали.

Потому что все в жизни Баха было о музыке.

На службе Баху платили сто гульденов в год — достаточно, чтоб не умереть с голоду и даже прокормить своё обширное семейство, но явно недостаточно, чтобы чувствовать себя настоящим музыкальным директором Лейпцига — а ведь Бах, собственно, им и был. Поэтому Себастьян играл на свадьбах, крестинах, именинах и похоронах — и зарабатывал этим примерно в шесть раз больше, чем на службе. Да и приятно было иногда отвлечься от бесконечных церковных кантат. Тем более, что в последнее время прихожане их не очень-то и слушали — шептались и зевали.

Себастьян даже догадывался, почему — скорее всего, дело было в том, что в моду начала входить опера. А слушать после какой-нибудь кровавой оперной арии душеспасительную кантату — все равно что есть борщ после десерта.

Оперы Бах не писал никогда — как-то они ему не нравились. Зато с удовольствием согласился поработать с Collegium Musicum из лейпцигского университета — это был развесёлый студенческий коллектив, который исполнял светскую музыку. Чаще всего они выступали в кофейне Циммермана — это был и дополнительный заработок, и новая площадка для выступлений, и главное — расширение своих директорских полномочий. Себастьян в качестве рекламы кофейни Циммермана написал свою Кофейную кантату — с ариями, речитативами-secco и финальным терцетом, смешную и остроумную. Сюжет они с Пикандером придумали актуальный — папа запрещает дочке пить кофе, а дочка не слушается и пьёт. Героиню назвали в честь шестилетней дочки Баха — Лизхен.

Может быть, Бах не заметил, но его Кофейная кантата похожа на маленькую комическую оперу-зингшпиль. А может и заметил, но никому не сказал. К кантатам — хоть церковным, хоть к светским, — Себастьян относился довольно прозаично — за жизнь он их написал больше трёхсот. Гораздо трепетнее Бах относился к своей трёхчасовой оратории — Страстям по Матфею. Сколько он ее вынашивал и писал — никто не знает, но это точно не была молниеносная работа на заказ — Страсти по Матфею он писал и переписывал, правил и выверял. Пикандеру тоже пришлось несладко — либретто к Страстям пришлось собирать по кусочкам, из разных авторов, Баху ничего не нравилось.

И.С. Бах «Страсти по Матфею» (Ария 47)

Страсти по Матфею состоят из 78 частей, среди которых ровно на месте золотого сечения находится ария альта, или ария Петра, или ария номер 47 — которую вы, конечно, слышали — даже если не знали ее названия. А если не слышали — ради Бога, послушайте. Не может образование культурного человека считаться законченным без этой арии.

Премьера была назначена на Страстную пятницу 1729 года — и, как это иногда бывает с шедеврами, ее никто не заметил. Прихожане послушали, конечно, но как-то без восторга. Честно высидели три часа — уже неплохо.

Успех к Страстям по Матфею пришёл ровно через сто лет, когда их нашёл Мендельсон. Правда, справедливости ради надо сказать, что Мендельсон их сократил. И правильно сделал — не все могут три часа подряд вникать в шедевр, даже такой гениальный, как Страсти по Матфею.

И.С. Бах — каким мы знаем его из учебников МХК

Ближе к пятидесяти Бах начал задумываться о душе. Вернее, он и раньше о ней думал, но все как-то больше по делу службы. А тут ему и правда стало интересно. Он стал наводить порядок в рукописях и мыслях. Дописывать недописанное, редактировать нелюбимое, фиксировать все те повороты, интервалы, подголоски и разрешения, которые снились ему под утро. Баху даже впервые в жизни надоело ругаться с начальством; надоело писать жалобы, просьбы, требовать справедливости и новых инструментов. Он получил должность королевского придворного композитора, написал кантату со смешным названием ‘У нас новое начальство’, и на этом его светские амбиции успокоились. Теперь ему хотелось ясности, минимализма, тишин

Все, что Себастьян пишет в поздний период — второй том прелюдий и фуг, Музыкальное приношение, Гольдберговские вариации, Искусство фуги, — это все для взрослых. Для очень взрослых. Не для тех взрослых, которые только-только вырвались из-под родительского надзора и впервые пробуют все то, что раньше было нельзя, а теперь стало можно. А для тех взрослых, которые уже все попробовали. И знают — все мне можно, но не все полезно.

Бах стал таким взрослым, что у него уже даже дети были взрослые. Старший, Вильгельм Фридеман устроился органистом в Дрезден, а Филипп Эммануэль стал придворным музыкантом короля Фридриха Великого. Король Фридрих Великий очень ценил своего придворного музыканта и даже сделал его членом королевского двора, — но ещё больше он хотел увидеться с его великим отцом. Фридрих три года подряд звал Себастьяна в гости, и уже совсем отчаялся увидеть славного маэстро. А Себастьян таки приехал, и приехал неожиданно, — в день, когда в королевском дворце планировался концерт. Правда, концерты у них были практически каждый день.

Бах зашёл весь пыльный с дороги и смиренно произнёс:
— Извините, Ваше величество, что я не в парадном камзоле.
— Ерунда какая, — не стал скрывать своей радости король Фридрих, — я же приглашал Вас, маэстро, а не Ваш парадный камзол. Если бы Вы знали, как я рад, что Вы всё-таки приехали к нам! Пойдёмте, клавиры наши покажу.
И король с Бахом пошли смотреть клавиры.
— Вот тут у нас клавир, и вот здесь ещё клавир, и там, — лепетал Фридрих Великий, — словом, у нас сплошные клавиры, господин Бах…

Король очень любил музыку, хорошо играл на флейте и даже сочинял; ему страшно хотелось поговорить с Бахом, но Бах так сосредоточенно переходил от одного инструмента к другому, так внимательно пробовал регистры, так виртуозно наигрывал своими быстрыми пальцами какие-то одному ему известные темы и противосложения, что Фридрих все как-то не решался начать разговор.

— А правду говорят, — наконец собрался он с духом, — что Вы можете сымпровизировать трёхголосную фугу на любую тему?
— Правда, — улыбнулся Себастьян.
— И четырёхголосную? — восторженно продолжал король Фридрих.
— Да, — сдержанно отвечал Бах, — и четырёх, и пяти тоже.
— А шестиголосную? — не унимался король, — шестиголосную можете? Я Вам сейчас свою любимую тему сыграю, может, она и Вам понравится.

И король Фридрих сыграл на флейте свою любимую тему, которая начиналась с грустного, но всё-таки восходящего минора, а заканчивалась символом смерти — нисходящим хроматизмом.

— Хорошая тема, — спокойно сказал Себастьян, — но для шестиголосия не годится. Давайте трёхголосную фугу с ней сыграю?
— Конечно, давайте, — не поверил своему счастью король, — я три года этого ждал.

И Себастьян сыграл королю трёхголосную фугу на его, королевскую, тему. А потом приехал домой, подумал немножко и написал на эту же тему шестиголосный ричеркар. Назвал его ‘Музыкальное приношение’ и отправил королю Фридриху в подарок — Бах был человек вежливый, знал, как вести себя после светских визитов. А для каких инструментов он все это написал — Бах не указал. Ему на то время тембры уже были неинтересны. Поэтому ‘Музыкальное приношение’ — оно такое: хочешь играй, хочешь пой…

И.С. Бах «Музыкальное приношение»


К шестидесяти пяти годам у Баха почти совсем пропало зрение, зато появилась Месса си-минор, трое внуков и любимый зять Альтниколь. Причём зять образовался не на пустом месте, а постепенно вырос из любимых учеников.  Себастьяну очень нравился Альтниколь — и то, каким хорошим мужем он стал для Элизабет, и то, с какой благодарностью относился с своему старенькому учителю; и даже голос зятя — у Альтниколя был густой добрый бас, — все нравилось бедному, почти слепому Баху. Альтниколь и правда очень жалел своего Учителя, а теперь уже и тестя, и помогал ему как только мог — писал под диктовку письма, хоралы, фуги; но Себастьяну все равно ужасно тягостно было быть таким беспомощным, поэтому он решился на операцию, которая его в итоге и погубила. Бах совсем ослабел, и у него случился инсульт. Теперь он диктовал Искусство фуги лёжа. Он больше не хотел отвлекаться от любимого ре-минора, увеличенных секунд, чистых квинт и сумрачных хроматизмов. Баху очень хотелось успеть написать ещё одну фугу — с темой B-A-C-H в противосложении.

А хорошо умереть за работой, — думал Себастьян. И он умер — за работой.

Наверное, в последний час на земле ре-минор представлялся ему порталом наверх; а традиционная, но всегда неожиданная мажорная тоника — билетом в рай.

Со временем выяснилось, что у Баха, кроме своих собственных родных детей, существуют ещё один вид детей — духовных, для которых ни время, ни расстояние — не помеха. Все они ощущали с ним связь и настоящее родство. Молодой Моцарт услышал Баха в церкви и закричал — что это? Дайте скорее ноты, я хочу посмотреть поближе. Требовательный Бетховен знал наизусть и играл весь “Хорошо Темперированный Клавир”. “Играйте Баха, всегда играйте Баха”, — говорил ученикам Шопен; а перед концертами играл его сам — сосредотачивался. Виртуозный Лист чувствовал в Бахе родную душу до такой степени, что считал Баха венгром, а в “Хорошо Темперированном Клавире” находил народные венгерские песни. “Если бы мы потеряли Баха, — ужасался Брамс, — я был бы безутешен.” “Старый парик, вечные фуги” — дразнил отца сильно превзошедший его в популярности Иоганн Кристиан. “Новое открытие великого мастера”, — замирал у баховских рукописей юный Мендельсон.

Но лучше всех сказал Роберт Шуман, — он всё-таки был музыкальный критик и умел высказаться по делу. Шуман сказал — “Друзья, о чем разговор? Бах — не старый и не новый. Бах — вечный”.

И это правда.

Поделиться:
Станьте автором

Присылайте свои работы — лучшие из них будут опубликованы в журнале.

Предложить материал
Подпишитесь на новости
Читайте нас в социальных сетях

Чтобы быть в курсе новых публикаций и ничего не пропустить

Читайте также:
Наверх