Алексей Савватеев: Бог математиков, внутренние демоны и бессилие атеизма

Алексей Савватеев — доктор физико-математических наук, специалист по математической экономике и популяризатор математики. Мы поговорили с ним о том, что такое красота в математике, за что отвечают внутренние демоны и как развлечь себя, если употребление алкоголя не приносит радость. Алексей убежден: математика — это не просто удобный язык для познания реальности, это язык, на котором написана книга Бытия… А что по этому поводу думаете вы?


Текстовая версия интервью

– Вы смотрите современных блогеров?

– Смотрю. Камчатку посмотрел целиком и на одном дыхании, не мог оторваться.

– А просто интервью с людьми, с рэперами?

– Ты знаешь, с рэперами не уверен, что это интересно мне. Т.е. мне интересны какие-то природные зарисовки. С Гуриевым я посмотрел и пожалел о потраченном времени, потому что всё обман тонкий. Я его вижу, он вешает лапшу, и миллионы людей слушают это. Т.е. это интервью он записал зря, это негативное интервью. Гуриев не является важным человеком, с которым надо делать интервью. Целый ряд каких-то недоучек пошли в популяризаторы биологии. и их слушает народ, думая, что вот это светочи науки, доказывают, что Бога нет.

– Вот, это один из моих вопросов. Они же говорят от лица науки.

– Да-да-да, и это очень плохо, но непонятно, как с этим бороться, когда у нас, действительно, эпоха дремучести настала. Человек не может разобраться в том, что написано, и исходит из каких-то авторитетов, моды. И вот в этой ситуации действуют наши горе-популяризаторы, эти мальчишки все, которым место за школьной партой.

– Математическое чутьё помогает с этим разобраться?

– Математическое образование, я бы сказал, помогает быстро войти в курс дела и увидеть, где трюки честные, где сумма нескольких рассуждений в двух-трёх фразах сказана правильно. А где эти две-три фразы содержат внутренний обман, подмену, которую не так просто увидеть… Если образования нет, ты её не сможешь увидеть. Статистические исследования, в которых «вот так» разбросаны цифры или «вот так» разбросаны цифры – на глаз непрофессионала не видно, в чём разница.

– Ну да, тем более, когда на ютубе смотришь, и тебе так уверенно говорят: «Всё, наука доказала».

– Да-да-да, и что тебе делать с этой наукой. Но вопрос следующий: а почему ты в неё тогда веришь, если ты её не знаешь. Вот представь себе, что ты дремучий на самом деле. Да – ты нормальный, но представь себя в шкуре дремучего человека: он просидел школу за смартфоном, он вышел, и он почему-то верит в науку, вот именно в науку. А наука борется с религией в его понимании, потому что представители науки (далее список) борются с религией. И вот вопрос: почему в этой паре, в которой он ни бельмеса, ни там, ни там не понимает, он встаёт на сторону науки? Вот скажи, пожалуйста, почему, как ты думаешь?

– Потому что наука работает. «Science works», даже такие футболки делают.

– А религия что, не работает, что ли? Вот люди тоже ходят в церковь…

– Ну, как работает, она такая консервативная, она иногда неприглядная…

– Так, а где работает? Он видит, он может пощупать эту работу?

– Может, он пользуется компьютером, летает на самолётах, смартфоны использует.

– Ну да, а он пытался исследовать, каких взглядов придерживались те, кто на самом деле это создавал.

– Это другой вопрос. Нет, я думаю, не пытался.

– Есть люди, которые создавали великие вещи, есть Менделеев – «мракобес православный», есть целый ряд других «мракобесов» великих ученых, которые… Эйлер час в день… Эйлер — это основатель русской математической школы, теперь внимание: он час в день, час в день читал молитву для своих многочисленных родственников, по вечерам. Это человек, который написал все темы математики, грубо говоря, которые учат сейчас в университете на первых трёх курсах, просто все. Ну, в конце третьего курса хороших университетов уже начинается что-то, что было после Эйлера, но весь фундамент, вся основа… Т.е. у тебя дом, научный дом, дом построен добротно, крепко, у него хороший фундамент. Из этого фундамента у нас Гагарин полетел, самолёты летают, у нас смартфоны. Теперь внимание: фундамент клали поголовно религиозные люди, вот что ты с этим будешь делать? Вот я могу сказать, что отвечает Саша Панчин: «В то время не знали дальнейших достижений, поэтому верили в Бога».

– А Вы ему что ответите?

– Ну, тут можно пожать плечами, потому что непонятно, что здесь отвечать. Ответить нужно следующее: «Приведите, пожалуйста, дальнейшие научные сведения, которые опровергли существование Бога». Правильный ответ такой. Но дальше начинается буксование, потому что, скажем, в курсе ли ты, что советская наука долгое время с «большим взрывом» боролась?

– В курсе, да.

– А почему?

– Ну, потому что им нравилась статичная вселенная, которая бесконечна.

– Потому что, если когда-то ничего не было, потом что-то стало…

– Возникает вопрос: почему, откуда?

– Не акт ли это творения? И как-то это настолько похоже на акт творения, что уже отговорки, что в Библии написано строго шесть дней, и надо строго следовать Библии, а значит, она не верна – они уже такие, ну, гнилые отмазы. Никто уже не будет это слушать.

– Алексей, Вы согласитесь со мной, если я скажу, что вот этот атеизм и вот эти популярные движения антирелигиозные, они скорее диктуются не научными знаниями, а скорее каким-то личным переживанием, личным опытом, или, скажем так, чувством отсутствия божественного. Т.е. когда человек не переживал религиозный опыт.

– Что-то в философии из этого есть. Если Бога нет, то ты, как бы, сам Бог. Понимаешь, да? Это ж тебя вдохновляет, ты в полный рост встаёшь, выше тебя нет никого, ты Ницше или кто-то там ещё. Ты пережил это всё, ты как бы выше. Вроде эти люди и глубже по интеллекту и что-то ещё, но раз они верили в Бога, ты ставишь себя выше них автоматом, потому что они в небылицы верят, а ты нет. Т.е. это такое глубочайшее проникновение гордыни в тебя, но слова «гордыня» они не понимают, это нам понятно, что такое гордыня: я знаю, что я ей страдаю, это правда. Я с ней пытаюсь бороться, но она есть во мне. А для них это отсутствующее слово, его просто нет.

– Вы сказали про гордыню – это, действительно, так. Я общался с коллегой-философом, и она говорила мне о гордыне или о гордости в очень положительном смысле, Т.е. я увидел, что мы говорим на разных языках. Для меня это слово однозначно негативное, а для неё это что-то наоборот достойное.

– «Амбициозное» слово. Вот это прилагательное как тебе нравится? Оно о чём? Оно плюс или минус?

– Мне кажется, оно скорее неоднозначно, потому что молодой человек всегда амбициозен, он ставит себе большие задачи.

– Проект бывает амбициозный. Новая школа какая-то открылась – это амбициозный проект. Но, вообще-то говоря, это слово не очень положительное. Атеисты однозначно сразу запишут «амбиция – это круто, я вот сейчас чего-то достигну и это есть суть моей жизни», что они не рефлексируют где-то там о чём-то в уголке. «Прелестное» — это вроде прилагательное, которое звучит хорошо. Мы знаем откуда…

– Но не в христианской традиции.

– Да, т.е. много слов, которые с извращённым уже значением. Ну и да, эта история такая, что фактических знаний в науке… Вот, действительно, в XIX веке узнали очень-очень-очень много всего и да, вот если бы в XVIII веке вообще ничего не умели, кроме как молиться, ну и чуть-чуть законы физики начинали щупать, а в конце XIX – там мы знаем фантастический запас этих законов и это человечеству могло голову просто реально вскружить, эти успехи. Но опять же, я говорю, что наши великие физики и математики, практически все они верующие люди. Единственное, я говорю, что надо всем объяснять: что Библия — это книга, которую нельзя читать буквально, просто нельзя. Нельзя шесть дней понимать как шесть дней. Но для недоучки это же нормально: раз написано шесть дней, значит и имеется в виду шесть дней. «Ха-ха-ха, тогда ещё не было земли, значит, никаких дней не было». Т.е. это, так сказать, поверхностный глупый мозг ребёнка, который против папы восстаёт, вот и всё. И больше там ничего нет. Ну, а так как этих детей вокруг десятки миллионов, вот эта гвардия антикрестового похода детей и идёт у нас. Здесь всё понятно, абсолютно. Вопрос тут в том, что с этим делать. Вот только одно. Просвещение. Ответ – просвещение, настоящее. Не то, которое нам предлагают, вот это просвещение, где догмы противоположные христианским выписываются как, якобы, научно установленные факты. И впариваются, вклеиваются в мозг в виде идеологем. А настоящее, в котором ты свою аудиторию заставляешь думать саму, и она уходит, и у неё ощущение, что, на самом деле, стал полный туман. Вроде была ясность, а после твоей лекции стало ничего не понятно – вот это значит, что ты просветитель. А если они вышли, и у них еще более всё ясно, и они побежали гордые и довольные собой, хотя ничего этого ни повторить, ни понять не могут – это не просвещение, это называется индоктринация.

– Алексей, а можно я вернусь немножко назад? Мы говорили про атеизм, про верующих, а вот вы с детства были религиозным человеком или пришли к этому постепенно?

– Тут вопрос сложный. У меня всегда вызывало вопросы, зачем Ермак пёрся на восток, например. Вот мы по истории знаем, что какие-то странные отряды из десятков казаков шли… Вероятность вернуться домой у них была сильно ниже 50 процентов по факту, Т.е. они шли почти на верную смерть, ради совершенно непонятно чего. Я в советское время получал образование. Я говорил: зачем им это, что их двигало? Дальше мне показывают картину, на ней нарисован Иисус Христос — знамя впереди идёт. Они держат знамя, на нём Иисус Христос, и учитель говорит: «Вот у них были эти глупые верования, и они ради них шли». Тут я прихожу домой, говорю: «Мам, а что это за глупые верования, которые на край света ведут? Это как вообще бывает?». Мама говорит: «Ой, слушай. Смотри, ты в школе, если будешь говорить, у нас будут проблемы». Хорошо, я её прижал, говорю: «Мам, ты веришь в Бога или нет?». «Хорошо, — говорит – верю. В школе не говори». Понятно, да? Собственно, прабабушка весь советский период ходила в церковь, полностью была воцерковлённо-православная. Естественно, никаких постов не занимала. Советское правительство простым верующим всё-таки, ну, если это не двадцатые годы, когда вообще непонятно, что творилось, то в принципе… да, допускал это. Главное, чтобы они не пропагандировали. Так и прожила весь советский период, смеялась над этим научным атеизмом, ходила в храм. Т.е. у нас семья была и так православная, дальше вопрос: вот тут школа, а тут, значит, мама. Дальше, соответственно, история, про которую говорят в школе что-то несуразное. Нарисовали картинку Иисуса Христа и за ней идут — так не бывает. Уже тогда у меня были некие сомнения. Дальше я, значит, попал в школу 57, и мне мой одноклассник Юра Алексеев, который потом мне крёстным папой стал, говорит: «А ты Библию возьми, Новый завет почитай, хотя бы Евангелие». И дал мне почитать. Я читаю и смотрю: «врагов надо любить». А в Советском союзе враг – его надо уничтожить. Понятно, позиция совершенно ясная. Враг — ату его. В сказках, правда, было другое. В сказках их постоянно перевоспитывали и делали хорошими, а здесь идёт совсем далеко. Сказано: «он твой враг, он продолжает быть твоим врагом, а ты его должен любить». И вот это было для моего душевного устройства каким-то вызовом серьёзным. Никаких таких вызовов в советской доктрине не было. Не было чего-то, что вызывало к серьёзным мучительным размышлениям. Но, что есть наша жизнь, если не вызов к серьёзным размышлениям, зачем мы живём? Иначе мы животные. Если нам всё ясно, то мы просто животные, мы проживём и умрём в этой очевидной парадигме. За это я сразу же с самого детства недолюбливаю модель всего социалистического бытия, вот это светлое будущее. Не очень понятно, зачем в этой модели жить. Можно сразу родиться и тут же умереть, поставив галочку. Т.е., нет места для серьёзной интеллектуальной работы и душевной тоже одновременно. И вот когда я увидел, что врагов надо любить, я понял, что здесь зарыта какая-то очень глубокая, если не истина, на этот момент я не знал истина или нет, – мысль. И вот я дальше начинаю читать. Когда я прочел Евангелие, я сказал, что я хочу быть частью этого всего. Я не знаю, есть ли ваш Бог на свете, вроде есть, но я его не видел, но я хочу стать частью этого. Постепенно-постепенно я к этому приходил. Т.е. это очень долгий процесс. Покрестился я в пятнадцать лет, но я не ходил, не причащался, не исповедовался. Потом стали происходить некоторые вещи, которые иначе как чудесами назвать нельзя. Их было очень много, они были локальные. Любой из них в научном смысле можно, конечно, объяснить.

– Но для Вас это было чудо.

– Но для меня это было чудо, да. И в какой-то момент я понял, что я на самом деле общаюсь с высшим началом, причём его называю ровно так, как его называли: Иисус Христос. Я с ним общаюсь.

– А сейчас чудеса происходят?

– Да, вот в том же смысле. Т.е. происходят неожиданные невероятные совпадения. Ну, вот как появление жизни, даже все вот эти ребята — они признаются, 1 делить на 10 в огромной, настолько большой степени, что это невозможно в принципе считать научным объяснением. И вот это появление жизни они аккуратно обходят стороной, потому что в этом месте полностью разрушается атеистическая картина. Вообще, под ноль уходит. Они говорят: «Мы не знаем, сколько вселенных, ну, может их десять в сотой, в одной из них случайно как раз это было, как раз наша» – антропный принцип называется. Гнилые отмазы, правда?

– По сути да, получается, что мы просто придумываем какие-то еще миры.

– Бредовые, совершенно бессмысленные, высосанные из пальца объяснения. Жизнь так не зародилась; как она появилась, мы не понимаем; что такое большой взрыв, если это не акт творения, очень трудно по-другому как-то это представить. Всё-всё-всё знание, которое мы получили за последние сто лет, наоборот, — указывает на Бога. Это вот до этого, XIX век, он мог как-то ещё… А то, что мы узнали в XX, наоборот, роднит. Но, конечно, мы не можем читать Библию буквально. Более того, когда они говорят: «Библия прямо противоречит нашим сведениям, человек медленно из обезьяны превращался в человека, и никаких Адама и Евы нигде не было», вопрос в принципе «о чём говорится здесь, что это за Адам и Ева, является ли это иносказанием или нет» — они даже не обсуждают. Они взяли текст и по нему идут. Есть даже такой иностранный выскочка, написал книгу, там в нём со смехом всякие цитаты из Библии напрямую прикладывал – детский сад. Т.е. книга, которая с помощью неких, возможно, иносказательных историй, эпосов, она должна тебя как-то направить в твоих духовных поисках, они её применяют практически, вот как «шесть дней, шесть дней творения, когда еще не было земли».

– Ну, буквальнее удобнее читать для того, чтобы дискутировать.

– Ну, конечно, да. Ну, так я, возвращаясь к себе, чудеса, которые происходили со мной никогда не были… я никогда не видел такого, чтобы прямо передо мной взял, подпрыгнул трамвай, ну или что-то такое случилось. Но у меня в жизни было очень много историй похожих на то, что описано у Шевкунова в книге «Несвятые святые», очень много таких историй. Я мог бы составить там целую главу этой книги, на самом деле.

– Так а чего не составите?

– Ну, не знаю. Ехать в Псков, навязывать себя.

– Зачем в Псков. Здесь и в Москве есть вариант.

– Ну, не знаю, не знаю. Сложно сказать, я и так хожу, если нужно кому-то — рассказываю. Ну, одна из историй, она в интернете есть: про нахождение крестика. В общем, раз за разом ты видишь, что ты живешь в этой православной системе. Ты, во-первых, полностью гармоничен – у тебя нет чего-то, что выбивается и требует постоянных попыток борьбы, как у атеистов есть уши Бога – отовсюду выпирают, и всё время нужно их прятать. В православии не нужно ничего ниоткуда прятать. Оно совершенно всеобъемлюще. Наука, вся целиком, абсолютно вся, не отрицается, а принимается православием, как уточнение знаний о нашем мире, даваемое средствами точной науки. Пожалуйста, без проблем. Она полностью погружена в православие и, естественно, если ты можешь вместить всё, зачем вмещать часть. Меня спрашивают, как научный человек при этом зачем-то еще верит в Бога. Я говорю: «Вы хотите съесть часть обеда или весь обед? Я хочу весь».

– Хорошо, Алексей, давайте немножко тогда двинемся дальше. Следующий шаг. Вы сказали о том, что Эйлер час в день уделял чтению молитвы.

– Да, и немецкий император того времени, придурок, называл его попом, говорил: «От него попахивает попом». Человек, который выше него на сто порядков. Ну,п отом Эйлер снова приехал в Россию… У него же было два периода: первый — в России, достаточно долгий, потом он уехал, как я понял, тяжело ему всё-таки здесь в этих морозах было, скучал, приехал в Германию, но там его никто не понимал, да ещё там начались какие-то беспорядки, в общем, он опять уехал. Ему такое предложение, «offer» нашими словами сегодняшними, сделала царица, что он поехал обратно. А в этом промежутке он был на каком-то приёме, молчит такой грустный, сидит, и его спрашивает какая-то особа: «А что это у нас Леонард так тихо сидит?». А он говорит: «Я приехал из страны, где тех, кто много говорит, вешают сразу». Но всё-таки вернулся, закончил свою жизнь у нас в Петербурге, создал математическую школу. До Эйлера ничего, практически, не было. Был Пётр, который сказал, что нам нужны науки. Первая книга Магницкого была тоже до Эйлера, 300 лет назад. И потом Эйлер пришёл и сказал: «Вам нужны не науки, вам нужно первое место в мире по наукам. Мы будем это делать»

– Но я вот к чему спрашиваю, известный математик Рамануджан говорил о том, что ему его открытие внушала или открывала богиня, либо во время молитвы, либо во время сна. Вот мне интересно, математик – как он открывает эти вещи?

– Очень часто, примерно, также.

– Т.е., вы идёте или, я не знаю, во сне?

– Во сне. Бывали совсем уж чудесные вещи, когда являлись известные нам святые и что-то говорили, подсказывали. Но мне сложно сказать, что сон, что – нет. Любой популяризатор из этих самых, из атеистов, скажет: «Во сне любые переживания дневные могут…», при этом никто же не знает как. Механизм никто не знает. Т.е. они ссылаются на якобы науку, которая ещё не открыта. Тоже подмена такая серьезная. Мы не знаем, как устроены сновидения, никто это не понимает.

– Да в общем, это пока неясно.

– Какие-то отдельные куски видны, эксперименты очень слабые, очень несерьёзные, и, строго говоря, мы просто не понимаем этого. И когда во сне является Богородица и говорит: «Построй храм на Ольхоне», как было в Иркутске в 99-ом году, у нас столько же оснований считать, что это настоящая Богородица из наших книг, которые мы считаем святыми, сколь у них считать, что это приснилось, потому что были какие-то переживания днём. У нас даже больше, потому что научный человек должен доказывать, а мы нет. Когда мы переходим на религиозное восприятие мира, мы можем не доказывать.

– Просто принимать.

– Да. Именно это они критикуют, что наука – это когда мы всё доказываем. Ну так докажите тогда, что Богородица явилась в результате тех или иных механизмов химических реакций мозгов. Не можете – до свидания. Приходите, когда сможете. Такие истории и у меня, у меня просто во сне приходило решение неоднократно.

– Что Вы испытывали, когда это открытие происходит? Это радость, это удивление?

– Ты знаешь, это невозможно передать, потому что это совершенно за рамками. Понимаешь, вот у тебя стоит дом, ты в нём живешь, вдруг крышу сносит, что-то приносит — и крышу ставит обратно. Вот просто сверху тебе удаляют, крышу сносит…

– И прям ясное решение, мне просто хочется понять?

– Ты ощущаешь себя безумным, на самом деле сошедшим с ума, а потом оказывается, что ты на самом деле в норме, просто на некоторое время тебе кто-то принёс решение.

– Что нам это говорит о природе математике? Мы открываем эти законы или мы их создаём, вот как Вы думаете?

– Нет, мы ничего не создаём. Всё на небесах записано, вся математика полностью написана на небесах. Ты просто оцени: есть много разных цивилизаций, вся начальная математика во всех выглядит абсолютно одинаково. Вот Япония и вот Россия – математика идентична. Ну, потом уже стали общаться, но в момент, когда началось общение, одно и то же всё. Т.е. это напрямую с тех сфер, которые нам неподвластны, но вот оно идёт оттуда, и когда хочет, тогда и идет. Ты можешь две недели думать над задачей — осенит, а может, вообще никогда не осенит. Теореме Ферма – 358 лет. А многие проблемы до сих пор стоят, а они тривиальны как медный пятак. Никто не умеет доказывать ничего, вся Земля. Знаешь, что такое простые числа?

– В общем-то, да.

– Отлично. Вообще никак не раскладываются. Только 1 умножить на него. 2, 3, 5, 7. 9 пропускаем, потому что трижды три. Все четные тоже пропускаем, потому что делятся на 2. Только 2 годится, потому что все остальные делятся на 2, а 2 единственным способом раскладывается: 1 умножить на 2. Поэтому 2 – простое, а остальные чётные – непростые. 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29, 31 и так далее. Ну, можно взять в интернете список этих простых. Вот эти 29, 31, 17, 19 — вот такие случаи, когда два подряд нечётных оказываются простыми называются простыми близнецами, и никто на свете со времён Евклида до наших дней не знает бесконечно ли их количество, вот таких пар. Нерешённая проблема. Она находится выше всей математики, которая сегодня есть. Которую за 3000 лет создало человечество общими усилиями, потому что люди дрались друг с другом, уничтожали дворцы, уничтожали достижения какие-то технические, а математики только приумножали всегда, она только росла. Когда одна цивилизация покоряет другую и, грубо говоря, первые – варвары, а вторая какая-то продвинутая, эти варвары немедленно становится сильно умнее, потому что они общаются с математиками из этой продвинутой цивилизации. И никогда не было отмены. В физике была куча пересмотров. В математике был только рост, рост вверх. И вот этот рост не привёл к тому, что мы знаем ответ на этот вопрос Евклида. Тоже, кстати, убедить убеждённого атеиста нельзя ни в чём, потому что это часть его веры, это часть его самого, но для человека сомневающегося наличие этих проблем, которые вот так формулируются и не решены – это тоже указание на Бога. Конечно, кто ещё их сочинил.

– Что такое число?

– Число – это обобщающий, абстрагирующий образ для группы предметов. Ну, вот например, оглянись туда – там 3 чёрные лампы, а у меня здесь 3 пальцы или вот тут 3 камеры нас снимают, и у них всех есть что-то общее – это число 3. И до сих пор на Земле вроде бы живут некоторые племена, где числительное для птиц звучат по-другому, чем числительные для камней. Т.е., 5 камней и 5 птиц – они принципиально не видят в этом чего-то общего, поэтому одна пятерка это там «пять», а другая – «пиать» или что-то ещё. Т.е. это очень продвинутая идея, которая человечеству пришла в голову всего десять тысяч лет назад. Очень недавно.

– А можно себе представить мировоззрение племени, которое не знает числительных вообще? Вот Эверетт, как говорят, открыл племя бразильское Пирахан, у которого нет счёта.

– Вообще, да?

– Вообще.

– Это совершенно другая картина мира. Картина мира, в которой они почему-то обошли математику каким-то образом.

– Говорят, счастливые люди.

– Может быть. А они сейчас живут, да?

– Да.

– На самом деле, то, что знания приносят счастье – это вопрос очень дискуссионный. Скорее нет. Вообще идея, что человек создан для счастья, как птица для полета – это ещё одна такая советская дразнилка. Т.е. это меня всегда дразнило. Человек создан для счастья, как птица для полета… Кто это сказал?

– Не помню.

– Ну, Горький вроде бы, да? Потом поехал на Соловки посмотреть, как там заключённые живут, как над ними издеваются и их пытают, и дико убоявшись, что его также будут так пытать, со слезами на глазах написал: «прекрасные условия содержания». Вся человеческая природа в этом: ты стремишься к какому-то счастью, а на самом деле ты всю жизнь борешься с брутальным злым началом в себе и в твоих близких. Никто никому счастья не гарантировал. Знания дают какую-то опору, другого рода, они не приумножают счастье.

– А вы когда сталкиваетесь со злом, это не сеет в вас сомнения в Боге?

– Наоборот, это подтверждает. Очень важно, что не только Бог есть, но и Сатана. В православной картине это неотъемлемая часть, и без него совершенно непонятно, почему, например, болеют дети. Вот как объяснить, если нет Сатаны, зачем болеют дети? Кто это делает, чтобы ребёнок родился, в год страдает безумно, кричит, зубы режутся или что-то ещё или вообще, не дай Бог, инвалидом родился, как это можно оправдать? Вот люди говорят: «Как, если есть ваш Бог, как вы это оправдаете?», ответ: «Есть Сатана, всё это нужно на него…». А без него, действительно, некрасиво получается.

– Я когда приглашал вас, говорил о том, что поговорим о красоте математики. Это тема, которая меня очень интересует. Вот вы прекрасно знаете, недавно выбрали самую прекрасную теорему Эйлера, которого мы упоминали уже. Почему она прекрасна?

– В смысле, e+1=0, или что?

– Да, именно оно. Как и почему мы можем говорить о красоте математики, это как вообще? Вот вы сказали, что число это абстрагирование, обобщение, при этом вы такой платоник – числа существуют объективно.

– Да, конечно.

– Почему мы говорим о красоте, ведь мы же не можем их увидеть, потрогать, пощупать?

– Ты, если слушаешь хорошую музыку или читаешь хорошую книгу, особенно стихи, где она там? Ну, музыка хотя бы играет, но если у человека слуха нет, он хуже слышит эту красоту, чем человек, у которого есть. Или человек не разрабатывал в себе эстетическое чувство, он не заметит, а иной человек включает рэп и для него эта какофония становится красотой. Здесь я стою на каких-то довольно странных позициях, экстремистских, что красота в музыке есть, и если она в рэпе есть, она очень тяжело туда запрятана, глубоко, она редко там появляется, хотя иногда бывает. Но, в целом, конечно, эталоны красоты это классическая музыка или настоящий рок.

– Тут мы легко считываем эту красоту.

– Да, считываем, но мы до этого очень долго учились это делать. Когда мне в пятом классе поставили Pink Floyd, мне показалось, что это набор звуков, честно. В этот момент мне нравился очень Макаревич, я уже понимал, что такое попса, и какая-нибудь там Алла Пугачёва мне уже тогда не нравилась, а уж с тех пор какие пошли за ней, это уже просто помойка. Но я еще не дорос до Pink Floyd. То же самое здесь, если ты просто открыл книгу, что-то чуть-чуть прочёл про числа, только узнал, что такое простое число, то невозможно в принципе понять, что такое красота математики. Тут я прошу прощения за такие немножко, может быть, обидные слова, но чтобы её увидеть, нужно очень глубоко в неё проникнуть. Я всегда привожу пример: стихи Бродского. Но зато он, наверно, тебе близкий.

– Я люблю Бродского.

– Ребёнок не может это понять. Что-то написано, рифмы через какие-то полустроки идут.

– Да, надо подготовиться. Надо вчитаться.

– А до этого читать что-то ещё, а до этого ещё что-то. Это высота, это очень большая высота.

– Хотя у него есть и простые вещи.

– Да, я помню стихотворение «Представление». Оно простое.

– «Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь».

Это, мне кажется, все поймут.

– Ну, ты понимаешь, всё-таки штамп у нас голове, заштампованные, наверное, многие стихи, которые вначале бы мы вообще не поняли. В общем, я к тому, что в математике то же самое – ты должен в неё долго входить. Невозможно увидеть, насколько она прекрасна, и вот эта связь с высшим в ней просто сияет. Математики – верующие почти поголовно.

– Это какое-то благоговение перед красотой мира?

– Да-да-да.

– Между прочим, это древнейший аргумент в пользу бытия Бога: красота этого мира свидетельствует о том, что есть творец, созидатель этой красоты.

– Да. У меня есть целый ряд внутри математики своих аргументов, но их нельзя понять, если ты не в математике. Поэтому я не смогу тебе передать этого.

– Согласен. Ну, совершенно точно, что это красота, речь именно о ней?

– Да, конечно, конечно. Фантастическая. Т.е., грубо говоря, после этого для математика всё, что мы до этого обсуждали, даже стихи Бродского, это уже следующий вниз этап.

– Подождите, такой вульгарный вопрос. Красивая девушка, мы понимаем, что в ней красиво. Вот красота – мы её видим. С красотой формулы можно как-то это сравнить? Или это уже что-то другое.

Как раз красивая девушка – это пример того, что в некоторых ситуациях непосредственно ощущаемая красота нам дана сразу с рождения, а в некоторых она запакована. В математике она запакована. Ты не можешь понять, почему “e+1=0” – это очень красиво. Невозможно, пока ты не разберёшься очень досконально, что есть “e”, что есть “π” и что есть “i”.

– Ну, это какой-то другой тип красоты, да? Вот есть же кубизм, есть абстракционизм, люди смотрят и тоже испытывают эстетическое…

– Там интеллектуальная работа не происходит. Красота в чём? Красота в том, что ты, проделав серьёзнейшую интеллектуальную работу, мозг у тебя просто кипит, вдруг понял о связи чисел, функции какой-то такой, которую ты даже вообразить не мог. Но это тебе в награду за интеллектуальную работу. Чёрный квадрат и чёрный квадрат, просто на него посмотрел и пошёл дальше. Там была какая-то мысль в нём заложена, что всё наше искусство – это такой вот чёрный квадрат или ещё что-то. Но я всё-таки дерзну сказать, что это не связано с интеллектуальной работой, а с душевной вполне возможно. А вот математика связана с самой глубокой интеллектуальной работой, которая только доступна людям. В этом плане биология, химия, физика – даже физика, они стоят ниже, потому что это каждый раз разбавленная математика. Т.е. в биологии такой коктейль, ты его пьёшь, и время от времени вдруг у тебя на языке что-то такое тяжёлое, вязкое и вот это вот вязкое и тяжёлое – это математика как раз. Потом опять вода. А математику ты берёшь, и она вся вязкая и тяжёлая, вся, шаг за шагом, от начала и до конца. Это концентрированное идеальное знание, в которое Господь нас призывает проникнуть.

– Я вот вспоминаю фильм «Человек, познавший бесконечность» про Рамануджана, и там есть такая фраза: «Уравнение или формула, которая не выражает мысль Бога, мне неинтересна». Вы согласитесь с этим?

– Прекрасно. Абсолютно! Более того, хочется иногда это написать в рецензии в журнал. Вот мне присылают: там есть что-то ни уму, ни сердцу, какие-то простые вычисления выдаются за какое-то научное достижение, девяносто процентов научных работ сегодня, на самом деле, именно такие. Потому что очень многие люди занимаются наукой не потому что наука… Математика ещё совсем далека от оскудения, думаю, что никогда этого не произойдет, это прямо вот самая любимица Бога. Вот все остальные, скорее всего, увянут и уйдут.

– Кроме философии.

– Это я не знаю.

– Я как философ должен так сказать.

– Возможно, но тут сложно сказать. Философия каждый раз ищет себе новую пищу, каждое новое техническое изобретение – это тут же пища для размышления. Ну ладно, генно-модифицированное мы не будем обсуждать, ну скажем протез: что можно заменить и что нельзя. Сердце заменил, уже голову заменил, ты ещё человек или уже робот… Это уже философия пошла?

– Да.

– Ну вот. Философии тоже хорошо, никогда не иссякнет запас. Ну, а математика – она растёт и растёт, она абстрактно растёт. Неважно, что происходит вокруг, это вокруг подстраиваются под неё. Самолёт из-за того произошёл, что до этого поняли, что он может лететь. Вот в такой форме и с такими принципами. Так что это совершенно точно, то, что сказал Рамануджан. И кстати, вот эта история с ним связанная, это же невероятно, ну вот если ты хочешь чудо, где большее чудо вообще, чем то, что произошло с Рамануджаном, с этими сотнями формул? Который не умеет доказывать, но выписал и они верны – на компьютере проверяются.

– Вот, расскажите, ему это являлось, он самоучка?

– Мы не знаем, как он их получал. Мне говорит мой друг Сева: «Да ладно, во сне, не во сне…». Мы ж не знаем, как на самом деле он их получил. Он их получил? Получил. Доказательство было? Не было. Проверенное на компьютере верное? Верное. Как это может быть? Сева молчит. Ну, он агностик, он не атеист, он хочет точно сказать, что всё-таки мы не знаем, было ли на самом деле явление какое-то. Мы не знаем этого, правда. Но что мы знаем на выходе – тетрадь с формулами, которые верны, но не доказаны. Откуда он их взял? Сегодняшний математический мир не умеет отвечать на этот вопрос. Надо понять, что в Индии в то время вообще ни бельмеса никто, поэтому это вопрос пока наши популяризаторы не ответят на этот вопрос, дальше можно не идти. Они не сдали первый экзамен по атеизму – двойка. На самом деле, таких историй очень много. Т.е. историй связанных с каким-то совершенно невероятным стечением обстоятельств такое количество, что если ты пытаешься всё это объяснить без Бога, ты всё время оперируешь какими-то сверхмалыми вероятностями, но это не устраивает. Интеллектуального честного человека это устроить не может.

– Формула «Троица есть единица, единица есть Троица» не смущает ум математика?

– Нет, это же философия, а не математика.

– Это богословие.

– Ну, богословие, да, но не математика. Это разные сферы. Всё равно как человек с хоккейной клюшкой прибежал и давай по футбольному мячу на футбольном поле гонять. Это полностью бессмысленно. Бессмысленно это даже обсуждать. В философии это означает что-то, в богословии это означает что-то, в математике это не значит ничего. И это абсолютно нормально с этим жить, потому что математика про другое. Про точное получаемое знание.

– Ну конечно, это не математический догмат о троице.

– Это просто догмат, который каждый из нас принимает на свою душу так, как он на неё ложится. Может быть, в жизни мы часто видели, как какие-то три объекта по смыслу сливались в один, но это, понятно, никакого отношения к математике не имеет. Это лежит вне области её применения, скажем так. Более того, я бы был осторожен – математика далеко не везде применима. К ней надо относиться как к красоте, но не как к чему-то, что открывает ключом всё. Ничего подобного. Отношения людей она так и не открыла, социальные процессы не открыла.

– Но применяют же в социологии.

– Применяют, потому что больше нечего применять. Тот набор знаний о мире, который мы почерпнули из математики – он весьма ограничен. Да, не то, что его вообще нет, я сказал: в январе будет падать эпидемия в Москве – она начала падать в январе, это было связано с…

– Это как статистику организуют.

– Очень большая статистика, действительно, позволяет иногда. Но притом что многие прогнозы на основе модели распространения эпидемии будут неверными, потому что соцсеть устроена иначе, чем у них написано. Т.е. математика – это инструмент в социальных науках, общественных науках, который работает примерно на троечку. Т.е. никак не на “2”, но точно не на “5” и даже не на “4”. Это такой неплохой помощник в некоторых ситуациях. Вот к этому надо именно так относиться, ровно так. Она не бесполезна, как многие утверждают, и она не всепроникающая, она не панацея.

– Помните, оксфордский профессор Харди, к которому Рамануджан приехал? Он говорил о том, что математика, теория чисел, которой он занимался, это как раз самая бесполезная вещь. И он был рад тому, что то, что он открывал, то над чем он работал нельзя никак опошлить, нельзя куда-то применить.

– Его бы сейчас тошнило в углу, каждый день, выворачивало наизнанку. Все системы шифрования-кодирования, вся военная наука на теории чисел, вся. Все наши компьютеры, все вот эти приборы – это всё теория чисел.

– Он, по-моему, в сороковом году умер. Чуть не застал.

– Нет, ну, наверное, уже компьютерные какие-то первые разработки, по-моему, пошли, а там шифры уже были, а они все на простых числах основывались. Я думаю, он уже начал понимать, насколько жестоко он ошибался, и как будут ему благодарны военные будущего.

– Т.е. нельзя сказать, что математика – это такая наука только о красоте?

– Нет, надо сказать, что математика – это наука только красоте. А вот жизнь её применяет, когда хочет. Вот правильно именно так: математика – это наука об интеллектуальной красоте. А в жизни люди стремятся к красоте и потому иногда берут математику, и она начинает работать там и сям. Где-то работает, где-то нет, но важно, что для любого математика и для любого человека должно быть так: никогда нельзя оправдывать даваемые математикам гранты тем, что это будет потом полезно.

– А как тогда чиновникам объяснить?

– Надо содержать просто так, как своих домашних животных. Я ровно так им всем всегда и говорю. Математика – это домашнее животное, кошка или собака. Если ваш кот не ловит мышей дома, вы его прогоняете или нет? «Ну, нет» – говорит чиновник. Вот и математиков держи, а иногда, если мышка появится, она её поймает.

– Знаете, мне это приятно тем, что философия в некотором смысле такое же положение занимает. Её пользу тоже очень сложно объяснить, если вообще можно, но, тем не менее, её нужно сохранять, потому что она очень помогает обществу в каких-то может быть…

– Ну, извини, вот ты, например, философ, ты часто получал по морде в разных Урюпинсках?

– Нет.

– Тебе помогло при встречах твоё философствование? Вот мне это помогает. Много раз я в жесточайшем конфликте не получил по морде из-за философствования. Ответ – философия крайне практична. Предельно практична. Ты начинаешь с ним говорить. На самом деле человек из условного Урюпинска пришёл не дать тебе в морду, а с тобой пообщаться. Изначально у него принципы против тебя, конечно, есть, потому что ты из Москвы, но на самом деле он пришёл разобраться кто ты такой. Если ты быстро дашь ему понять, что ты интересный для него собеседник, то никакого мордобоя не будет. Это твоё оружие. Ты переведёшь на это поле. А на нём ему тяжело, и вдруг он понял, что он кое-чему сейчас у тебя – математика, научится. Он же не будет тебя бить после этого.

– Но как это объяснить чиновнику?

– В принципе, я бы не стал их демонизировать. У нас не всё так плохо, математика на высшем уровне прекрасно финансируется. Я бы не сказал, что эта проблема насущная для нашей страны. Вот массовое образование – да, это катастрофа. Я бы не сказал, что в верхнем образовании математическом у нас вообще… я бы сказал, что оно у нас номер один в мире, по отношению к математикам со стороны власть-предержащих. И в этом плане ничего не надо менять, всё нормально, чиновники всё понимают. Нет, у нас скорее есть обратное, у нас постоянные звонки: «Алексей, просто приди, вот у меня тут стоит подводная лодка и там какая-то фигня, и не хватает математика, взгляда математика». Я говорю: «Извини, не хватает специалиста по подводным лодкам». И то же самое, звонят из фирмы: «Большой концерн, у нас рассогласование в аппарате управления, нам нужен математик, который напишет модель, как нам взаимодействовать». Дальше я должен показать неприличный жест, но я это не сделаю. Так не работает. Как людям объяснить. Да, они решили, что раз математики в таком почёте, раз у нас президент обожает математику, значит, наверное, это что-то такое, что открывает все двери. Я говорю: «Нет, математика – это красота». И вот за это я отвечаю. А с философией у меня ни малейших сомнений, что она очень практична и полезна.

– Но математика же работает. Помните статью Юджина Вигнера о непостижимой эффективности математики в естественных науках. Он говорит, что это мистическое что-то.

– Да, в этом есть чудо, безусловно, чудо. Но это в естественных. А с неё требуют, чтобы она работала в общественных.

– Это другое, да, я согласен.

– Я ещё раз повторяю, чиновнику сейчас ничего не надо объяснять, всё нормально. Ну и вообще, у нас нет претензий и жалоб в этом плане. Вопрос, зачем нужна математика, задают только глупцы. Ну, журналисты иногда задают, но вот реальный человек не задаёт. Мои школьники не задают этого вопроса, они задают вопрос, почему мы до сих пор не начали учить комплексные числа. «Что, вы не можете нам в седьмом классе это объяснить?». Они хотят больше математики, абстрактной такой, сложной, красивой, больше, чем им положено по программе, а вовсе не спрашивают, зачем это всё нужно. Это неприличный вопрос, непристойный, это как о туалете за едой поговорить. И она, конечно, при этом работает, но вопрос неприличный. Но она работает.

– Мне, всё-таки, хочется спросить относительно того, что она такое вообще и как она с миром связана. Знаете, есть такой Макс Тегмарк, который выдвинул гипотезу о том, что вообще-то наша вселенная математична, и вообще только математика и существует. Он говорит о том, что все непротиворечивые формулы существуют физически.

– Ну, не знаю. Это уже «лапласианщина». Мне кажется, что он просто переоткрыл всякие «лапласовские» «я не нуждаюсь в этой гипотезе, господин Наполеон».

– Речь о природе вселенной, о том, что математика существует.

– Сказать, что любая формула выражает что-то в природе – это такое утверждение, я бы сказал… непонятно как его обосновать. Может быть верное, может быть нет. Что теорема Ферма существует в природе, я не могу сказать.

– А можно ли сказать, что она была истинна до того, как её доказали.

– Ну конечно, да. Мы искали доказательство или искали опровержение, но после того, как мы нашли доказательство, стало ясно, что она на самом деле была истинна, и искать опровержение было бессмысленно. Здесь всё объективно.

– Хорошо, если взять примитивный пример: 2 плюс 2 равно 4 и это истинно миллиард лет назад и через миллиард…

– А что это означает? В принципе, что это означает, что я взял два этих самых квадратика и внизу еще два пририсовал и пересчитал. Это вопрос просто к тому, как мы назовём число 4. Что такое число 4 – это когда я сделаю что-то четыре раза, это неопределяемая вещь. Ну, просто визуально ты видишь три предмета и к ним присоединяешь ещё один.

– Ну, хорошо. Когда предметов нет, 4 существует?

– Конечно, есть, потому что ты представишь себе один предмет, потом представишь второй, представишь третий и представишь четвёртый.

– В теории относительности пространство не существует без вещей, в отличии от…

– Я никогда не нуждался в том, чтобы долго об этом думать, потому что это меня отвлекает от решения сложных интеллектуальных задач математики. Мозг, мне кажется, начиная в эту сторону идти, он себя пытается освободить от сложной интеллектуальной работы, он ищет себе оправдания. Вот я говорю: «Разбирайте доказательство того, почему y2 не равно x3 плюс 1 никогда, кроме целого ряда исключений, типа 2, 3, ну нескольких, а человек говорит: «А что есть число, что есть квадрат?». Т.е. мозг просто уходит от интеллектуальной работы, которую он должен проделать, к философствованию вокруг неё. Я не против философии как науки, но когда ты начинаешь философствовать вокруг простых понятных давно уже десятки тысяч лет существующих математических объектов, то это уже уход от темы.

– Конечно, это философский вопрос. Я ведь спросил, что такое число, потому что для меня это интересно. Я задаю этот вопрос математикам, многие удивляются. Мне один ответил: «Интересно, я никогда не задавался этим вопросом».

– Надо читать книгу Фосса «Сущность математики», там всё написано про это. Она, кстати, полуфилософская. Там вот это всё. После этого не должно остаться вопроса, после этого нужно просто математикой заниматься. Если какие-то рефлексирующие вопросы такого вида есть, то они в этой книге все.

– Ещё один момент. Вы сказали, что всё-таки нужно быть подготовленным, чтобы увидеть красоту математики. Т.е. получается, что, если я варвар, я…

– Вообще никак. В сущности это и про всё остальное.

– Также и про музыку, также и про художественное искусство.

– Ты прав, что красота девушки может быть видна сразу. Но с другой стороны тоже нет. Вот смотри. Что нам показывают… правда у меня нет телевизора, но иногда мы попадаем в пространство где он есть, и я вижу этих уродин, накрашенных, намалёванных уродин, и нам их выдают за красавиц с которыми мужчины готовы миллион долларов отдать, чтобы просуществовать некоторое время. И вот эти уродины моё чувство прекрасного просто возмущают, они его напрягают. А потом появляется прекрасная девушка в платье, скромная, тихая, вот такая, которая на журнале «Славянка» изображена часто. Или когда ты в храм идёшь, там вот такие девушки, и ты видишь в этом всю красоту. А эти козлы на всяких джипах, они не видят. Ну, я прошу прощения, джипы есть и у нормальных людей. Я не коммунист. Нет, ну я к тому, что вот эти уроды, брутальная часть населения, которая ищет красоту в этих размалёванных чудищах, они не увидят скромную девушку в платье. Поэтому нет – какой-то порог входа нужен везде, даже в красоту.

– Хорошо, Алексей. Спасибо большое. Последний вопрос. Что бы вы сказали начинающим математикам или верующим математикам, что им нужно знать? Совет человека, который прошёл уже определённый путь.

– Знать в математике или религии?

– Нет, методологически, что человеку нужно знать, какие-то грабли, может быть, иметь в виду или что-то такое, что бы вы посоветовали.

– Давай про математику скажу. Потому что про религию: каждый знает нашу главную книгу и читают всю жизнь, с повторами и так далее. И какие-то толкования может.

– Тут всё просто.

– Тут всё понятно. А вот с математикой я хочу сказать следующее: интеллектуальное ядро нашей математики – это теория чисел. Т.е. Харди и все, кто были потом. Если вы хотите максимально напрячь свой мозг, чтобы он заболел и поработал, нужно именно теории чисел изучать. Тут есть очень много книг: наши Боревич, Шафаревич, но она трудная. В начале нужно Виноградова прочесть «Основы теории чисел». Моя любимая книга, как-то не патриотично, но моя любимая книга – это Айердэнд и Роузен «Классическое введение в современную теорию чисел», но с другой стороны, мне кажется, что ничего тут страшного нет. Все мы пользуемся какими-то благами чужих цивилизаций.

– Не надо за это оправдываться.

– Да-да, это моя любимая книга по теории чисел. Но при этом я имею ещё в голове прочесть Манина и Панчишкина «Введение в современную теорию чисел», это очень трудная книга, тяжёлая, пока я не могу её читать, но я мечтаю о том, что я её смогу прочесть.

– Доктор математических наук не может читать книжку?

– Нет-нет, конечно, там ещё десять ступеней докторов идёт. Доктор – это ни о чём, это фигня. Если собрать всех докторов физико-математических наук и посадить за упражнение первых шести глав книги Айердэнд и Роузен, отсев будет… двенадцать процентов идут на фиг. Таков факт жизни, но и при этом все эти доктора бесконечно выше любого человека, который не в математике.

– Математики сидят в разных комнатах и не слышат друг друга?

– Нет-нет-нет, они просто сидят на разных уровнях. Внутри математики всем понятно, кто там сильно круче, кто слабее.

– А кто самый крутой в математике?

– Сегодня несколько человек есть, но перечислять имена… сейчас кого-нибудь обижу из неперечисленных. Ну, Громов Миша во Франции, Петер Шольце из молодых – немец, потом, значит, кого я забыл, Перельман, само собой, неперечисленных можно сразу ставить наверх пирамиды. Есть какие-то ещё имена, я думаю, если я напрягусь, я человек десять надумаю, их степень погружения в это никому из нас неведома, не может быть воспринята. Весь институт «Стекловки», половина в нём погружена сильнее меня точно. Половина разными областями занимается не столь, может быть, интеллектуально-глубокими, поэтому я понять это быстро способен. Но вот половину того, что делают в «Стекловке», на сегодня я понять не способен в принципе. Дальше, любых двух из них я уже не различу – кто из них круче, а внутри они знают, потому что они на следующем этаже. Т.е. здесь довольно чётко всё наверх идёт, тут этажности. В математике как нигде видно насколько абсурдно, насколько полностью мертворождённая вот эта социалистическая идеи уравниловки, что все на самом деле одинаковые. Насколько на самом деле бесконечно разные все рождаются.

– Мы разные, но мы вместе.

– Да, мы вместе – это прекрасно. Математик садится в плацкартный вагон, рядом с ним художник и, в общем, есть о чём поговорить.

– Мы едины, но мы не одинаковы.

– Да, мы очень разные. Очень-очень-очень разные. Поэтому призывы решить вопрос катастрофы в образовании путём полной унификации школ – это выстрел себе в голову. «Давайте решим все наши болезненные вопросы – просто застрелимся».

– Хорошо, спасибо, Алексей.

– Спасибо, всем слушателям привет.

P.S.:

– Алексей, скажите, пожалуйста, как математики разгружают свой мозг, ведь это же такая сложная вещь. Вот я даже по себе знаю: идёшь и не можешь остановиться от думанья, а мозг уже не может.

– Есть такой вид занятия, называется «алкоголь», который очень хорошо разгружает мозг многих математиков.

– Так Вы же вроде бы перестали.

– Да, мне он уже недоступен. Т.е. я перестал пить почти восемь лет назад. 23 марта 2021 года будет восемь лет. И я поэтому не могу больше разгружать свой мозг так. Многие мои знакомые разгружают именно так и говорят: «Алексей, у меня нет и дня на этот вот лыжный выход каждую неделю». А я каждую неделю в субботу вынимаю шило из одного места совершенно конкретным способом. Встаю, в 5-6 ушёл, по Измайловскому парку пробежался к МЦК, потом поехал на электричке со своей группой таких же безумных лыжников и 60-70 километров за день. На выходе всё хорошо.

– Мозг очищается?

– К девяти вечера, когда ты приезжаешь домой, у тебя всё уже очищено. Но, видишь, это нужен день в неделю. Господь говорил, день ему посвящать. А я, значит, разгружаю мозг – день целый на это у меня уходит. По-другому не умею. Иначе этот вот зуд бывшего пьянства начинает. Без этого жизни нет – если я не разгружаю мозг, я схожу сума: либо это алкоголь, а я с этим завязал, либо это физкультура экстремального плана. Пеший – 50, лыжный – минимум 70.

– Просто в бассейн не пойдет?

– Нет, конечно. Во-первых, я замёрзну через две минуты, в любом, даже в тридцатиградусном бассейне, а, во-вторых, – нужно долго, а в бассейне долго нельзя.

– Шахматист Карпов говорил, что не получается разгрузить таким образом, т.е. всё равно продолжаешь думать.

– На лыжах?

– Нет, вот в бассейне.

– А, в бассейне. Ну, видишь, на лыжах я тоже думаю о чём-то, но мозг очень хорошо разгружается. Т.е. он думает о том, о чём он хочет, особенно к концу. Позавчера мы летим на лыжах, у нас битва с электричкой: 18:59, то ли успеваем, то ли нет. Уже 60 километров за спиной, а у меня больше, потому что я ещё по Измайловскому парку, и вот летим, летим… опоздали на одну минуту. Но какой был полёт, в темноте, уже все чакры открыты, как сказали бы какие-нибудь индусы. Всё полностью, т.е. организм у тебя – он другой, ты утром был другим человеком. Вот это мой метод. Потом неделю я должен тоже в день минимум пять километров, иначе… даже притом, что я в субботу хожу на этих лыжах или пешком, я ещё в течение недели каждый день должен проходить минимум пять, иначе всё равно всё гниет. Т.е. это жуткая наркоманская зависимость от физических нагрузок.

– Жизнь – это движение.

– Всё время, я не могу. Вот я два часа разбираю mail, и я весь кручусь, мне нужно вскочить, я не могу сидеть на месте.

– Как вы математикой занимаетесь, это же надо сидеть?

– Вот поэтому и не занимаюсь, на самом деле. Если честно, именно поэтому я и не стал великим математиком. Ну, это я себя так утешаю. Это лестная мне точка зрения, я сам её придумал.

– Т.е. Вам тяжело сидеть, сосредоточившись, пять часов.

– Да-да. Сколько-нибудь вообще. Я себя оправдываю, что именно из-за этого я не стал великим математиком. «Стекловские» просто заржут надо мной, конечно, но тем не менее. У меня есть такая вот легенда.

– Хорошо, мы ей поверим. Алексей, ещё такой вопрос. Скажите, пожалуйста, почему Вы православный человек…

– Я понял дальше – ругаюсь матом.

– …с такой лёгкостью обращаетесь со словами? Ну, просто интересно.

– Давай, я начну с правды. Правда в том, что это моя застарелая страсть, с которой я не могу бороться, как у некоторых алкоголизм. Т.е. это «матоголизм». А, есть слово! Вот скажем, ты человек какой-нибудь слабый, немощный, никудышный, никчемный пьяница, а скажут: «Он страдает болезнью алкоголизм», и сразу выглядит высоко. Я чтоб сказать, что я позорный пёс-матершинник – нет, я скажу, что у меня «копролалия». Знаешь, да, что такое копролалия?

– Да, я понимаю корни этих слов.

– Это такая болезнь, связанная с невозможностью остановиться произносить неприличные слова. Я, безусловно, ею болен.

– Как клептомания только…

– Да-да! Ты не можешь не схватить предмет, так и тут. Вот ты вроде живёшь-живёшь, потом упал и из тебя череда выскакивает. У меня модель какая, – что во мне сидит какой-то бесёнок, который как сел в меня, не знаю, 40 лет назад, так и сидит. Я не могу его выгнать, я не Иисус Христос, я не могу сказать: «Выйди из меня». Отец Андрей Ткачев вполне подтверждает, что это явление на самом деле распространённое, понятное. И я совершенно правильно себя сам диагностировал. Натыкается, да, натыкается. Я вот выхожу на исповедь и говорю: «Опять неоднократно употреблял эти слова, особенно в спорах». Т.е. это то, с чем я живу, борюсь, я это обожаю и ненавижу одновременно. Ничего тут не могу больше сказать, единственное, могу сказать, что плохо, когда меня считают каким-то авторитетом и примером. Я не хочу, чтобы меня кто-то брал примером для подражания. Я не пример для подражания, я просто популяризатор математики, просто обычный, скромный, православный, со всеми своими грехами, популяризатор математики и всё. Один из грехов – это неуёмное желание ругаться матом, и вот в таком виде я и показываю себя обществу, ни на что больше не претендуя.

Поделиться:
Наверх